Чтение онлайн

Следующим утром, катя по пустым дорогам, бурым от слякоти, он с облегчением думал о том, что поборол искушение позвонить. Керстин по-своему привлекательна. Чуть больше усилий — и она была бы хорошенькой. И раковина журналистской грубости, в которую она пряталась, равно возбуждала и настораживала его: под ней явно что-то скрывалось, некая уязвимость, пережитая боль. Но обратиться к ней сейчас было бы ошибкой, дезертирством, подобно уходу от разговора на середине предложения.

Он посмеялся над собой. Но это правда: Зоя была хорошим другом. Она была обворожительна и неистова. Она лгала и притворялась, а затем обнажала душу потоками боли и экстаза, от которых у него дыхание перехватывало. К тому же он еще не все узнал. Она была непредсказуемой, переменчивой, гордой и ускользающей, но обещала когда-нибудь раскрыть ему все свои тайны, пролить свет на то, что скрыто. Обещала возвращение к истокам. И она всегда была там, среди бумаг, ждала его у себя дома. Всегда.

Он ехал в местечко под названием Боллмора на самых южных окраинах Стокгольма. Адрес он нашел в списке — там жили дети Моники Фиск. Это единственная часть документа, которая оставалась для него темной. Вот почему он должен был съездить.

Моника Фиск. Поначалу это имя ни о чем ему не говорило. Он порылся в своих записях, но почти ничего не нашел. Зоя получала от нее письма в Тунисе. Моника производила впечатление женщины на несколько лет младше художницы и, похоже, под ее влиянием. Но среди анонимных и неполных посланий Эллиот нашел и другие, написанные в том же стиле. Удивительно, но она оказалась наперсницей Зои. Отношения Зои с женщинами были редкими и нестабильными, может, потому, что ее образ жизни отличался от общепринятого, а может, потому, что ее репутация была запятнана скандалами. Низкоцерковная [22] буржуазная Швеция разительно отличалась от Монпарнаса. Но Моника Фиск восхищалась Зоей и ее картинами. Швеция казалась ей душной, конформистской, скучной. Для Моники Зоя была квинтэссенцией всего авантюрного и экзотичного. Шестьдесят лет спустя, когда сама Моника уже, по-видимому, умерла, Зоя собиралась отплатить за ее восхищение, сделав ценный подарок ее детям, Кларе и Мартину. Под этот камень определенно стоило заглянуть.

Эллиот слышал о Боллморе, где его мать жила в детстве, хотя сам никогда там не бывал. В любом случае, наверняка от деревни, которую помнила мать, почти ничего не осталось. С начала 60-х этот район стал средоточением крупномасштабного финансируемого государством строительства. Волны жилых домов — приземистых, средних и высоток — набегали на холмистый, поросший лесом пейзаж, вместе с промышленными предприятиями, нуждающимися в рабочей силе. В вещах отца Эллиот наткнулся на пару маленьких черно-белых фотографий, снятых, по-видимому, именно здесь: мать одиннадцати-двенадцати лет, на ней платье в цветочек, она стоит с велосипедом посреди аллеи и щурится на вечернее солнце, а рядом — какой-то безымянный ребенок. На заднем плане можно разглядеть громоздкий довоенный автомобиль и чей-то палисадник в цвету. Сейчас аллея, должно быть, превратилась в асфальтированную дорогу с двусторонним движением, а садик — в офисный центр или автостоянку.

Он въехал в Боллмору с запада, мимо рядов товарных складов, припавших к земле за беспорядочно разбросанными неопрятными заборами. Была середина утра, но большинство фонарей по-прежнему роняли тусклый свет. Он пробрался по лабиринту объездных и односторонних дорог, явно спроектированных для более плотного движения, и попал в жилой квартал. В стороне от дороги башни новостроек — воздвигнутые в середине 70-х, если судить по белым минималистским фасадам, — в окружении широких газонов застыли под серым небом. Узнать дорогу оказалось непросто. Все, кого он спрашивал, плохо представляли себе, где находится улица, и еще хуже — как туда добраться. Где бы он ни остановился, указания вступали в противоречие. Что-то в самой Боллморе — большие расстояния между домами, антропогенный пейзаж, названия улиц — мешало запомнить ее географию, удержать в голове. Даже местные жители не пытались этого сделать. Эллиот тщетно искал ориентиры, которые могла бы узнать его мать.

Через час кружения по кварталу он вылез из машины у низкого S-образного здания, втиснутого между футбольным полем и насыпью автострады. Перед домом была небольшая игровая площадка, кичившаяся двумя искусственными горками, парой ободранных качелей и пластмассовых желобов и полным отсутствием ребятишек. Эллиот напомнил себе, что сегодня учебный день, а с наступлением оттепели ветер стал особенно сырым и промозглым.

У входа в корпус «С» висела дощечка со звонками, но кнопки, похоже, не работали. Дверь была приоткрыта. Он толкнул ее и вошел в узкий коридор, глаза не сразу привыкли к царящему внутри полумраку. Пахло плесенью и дезинфицирующим средством. Он начал подниматься по лестнице, изучая облезшую краску и щербатые бетонные стены. Где-то наверху работал телевизор, приглушенные голоса и аплодисменты отдавались эхом. Опрокинутый трехколесный велосипед без переднего колеса, рядом — пустая бутылка из-под растительного масла. Эллиот уже начал сомневаться, туда ли он попал, гадая, не ошиблась ли Зоя в адресе. Он не мог представить ее в подобном месте ни на каком жизненном этапе, ее, учившуюся вместе с великими княжнами, дочь владельцев фабрик и железных дорог.

С другой стороны, каждый может опуститься. Он же опустился, опускается,по всем объективным меркам. Возможно, это то, что его ждет. Возможно, истинная причина его пребывания здесь в том, чтобы мельком заглянуть в собственное будущее. Безумная мысль угнездилась в его желудке твердым нерастворимым комком.

На двери, ведущей, судя по всему, в девятую квартиру, номера не было. Он нерешительно постучал и услышал детский плач, затем постучал еще раз, громче. Кто-то мелькнул за дверным глазком.

— Миссис Пальмгрен?

Дети Моники Фиск носили фамилию Пальмгрен, по-видимому, отцовскую.

Скрип резиновых подошв по линолеуму. Дверь открылась. За цепочкой появилось сердитое бледное женское лицо.

— Прошу прощения. Я ищу дочь Моники Фиск, Клару. Я не ошибся адресом?

На плече у женщины лежал ребенок. Босая пухлая ножка в грязном мультяшном носке свисала ей на грудь.

— Она еще не вернулась.

Интересно, это внучка Моники? По возрасту подходит, дет двадцать пять иди около того. Красивое, открытое лицо, но под глазами темные круги, а короткие светлые волосы слиплись сосульками. Сам Эллиот постарался привести себя в божий вид. Он побрился и даже выстирал рубашку и погладил ее на кухонном столе. Впечатление портили только царапины на лице.

— Я здесь из-за подруги ее матери. Зои Корвин-Круковской. Художницы.

Лицо девушки не выразило никаких эмоций.

— Я насчет картин.

Ребенок захныкал. Крошечная ладошка вяло ухватилась за подбородок девушки. Она явно понятия не имела, о чем говорит Эллиот. Внезапно он почувствовал себя идиотом. Мимо. Какое отношение могут иметь картины к подобному месту? Какая между ними может быть связь? Девушка, должно быть, считает его сумасшедшим. Безумцем, забредшим с улицы.

— Вы не могли бы сказать миссис Пальмгрен, что я заходил? Вот.

Он порылся в карманах в поисках блокнота и ручки, думая, что лучше всего оставить номер своего мобильного. Но прежде чем он начал писать, внизу на лестнице послышались тяжелые шаги, а затем женский голос, раздраженно бормочущий что-то себе под нос.

— Это она, — сказала девушка и сняла дверь с цепочки.

Клара Пальмгрен, похоже, искренне хотела помочь. Это была почтенная грузная дама за шестьдесят, ее осветленные волосы были завиты на макушке в тугие пуделиные кудряшки. Она сидела напротив Эллиота на оранжевом диване, пока он рассказывал о своем исследовании и о большой выставке, запланированной на лето. Незаметно было, чтобы она считала его сумасшедшим. Более того, она слушала, вежливо кивала, поглаживала и теребила обивку дивана, как заядлый курильщик. На столике рядом с ней стеклянные пресс-папье соседствовали со скудной коллекцией семейных фотографий: тощий мальчишка с уродливой стрижкой в стиле 70-х, стоящий у бассейна; Клара в желтом платье с маленькой девочкой, по-видимому дочерью. Было и одно черно-белое фото: студийный портрет самой Клары, снятый лет сорок назад. Бросалось в глаза отсутствие мужчин: никаких свадебных фотографий, никаких счастливых пар. Если у Клары Пальмгрен и были спутники жизни, их лица стерлись, в прямом и переносном смысле. То, что она сохранила девичью фамилию, только подтверждало эту теорию.

Он пока не стал упоминать о завещании. Боялся, что мысль о возможной фальшивке повлияет на ее слова. Она может заявить, что была более близка с Зоей, чем на самом деле.

— Вы хорошо ее помните? Я знаю, что они с вашей матерью были подругами.

Клара нахмурилась.

— Помню?..

— Зою. Зою Корвин-Круковскую.

Она покачала головой. Ее дочь ретировалась на кухню — вероятно, приготовить им кофе.

— Вы уверены? А она вот определенно помнила вас. И вашего брата.

— Моего брата? Мартина?

— Мартина, да.

Она посмотрела на замызганные окна.

— Мартин теперь живет за городом, — сообщила она, словно это что-то объясняло.

Эллиот попытался освежить ее память. Это ценные картины, значительная часть коллекции работ Зои. Вряд ли она стала бы оставлять их незнакомым людям.

— Может, расскажете, когда в последний раз ее видели? Начните с этого.

— Русскую леди?

— Зою, да.

— Не уверена, что вообще ее видела. — Клара беспомощно пожала плечами. — Может быть, в детстве. Не знаю.