Чтение онлайн

Тут в разговор вступила виновница моих недавних переживаний.

— Доктор Харингтон известный ученый. Он мне про свои книжки рассказывал. Наш гость исследует очень интересную тему: поэт Кривогуб как болдырь России.

Бизонов непонимающе кивнул.

— Ты извини если чего. Сам посуди, в такой ситуации…

— Шикарный шейх, прекрасно вас понимаю. Вы — ревнивый муж. Мадам Бизонова дороже вам всех богатств. Она есть яблоко вашего глаза, зарница вашей округи. Сам был женат и держал распутницу жизни на коротком поводке.

Я ра(вно)душно улыбнулся.

— Слышал, что до контрреволюции вы собирали пустые бутылки, очищая от отходов алкоголизма русский лес и долины ровныя. Теперь вы бизнесмен. То, что вы, профессиональный эколог, в трудное для страны время пустились в коммерцию, говорит в пользу вашего ума и характера.

Бизонов польщенно набычился.

— Ты, блин, тово, парень свойский.

Флора схватила мясистое ухо мужа, раскрыла его настежь и что-то туда прошептала. Рогач осклабился, показывая разнообразные зубы.

— Уважаемый Роланд! Мой водитель подбросит тебя до гостиницы.

На всякий случай я стал чиниться.

— В Америке я занимаюсь спортивной ходьбой. Семьдесят километров прошагать для меня — все равно что изо рта слюною харкнуть.

— Не могу, блин, позволить тебе идти в город пешком. У нас в стране криминогенная обстановка, а в здешних местах особенно. Не ровен час какой-нибудь колхозник на куртку твою фирменную позарится — и у тебя в университете объявят внеочередную вакансию.

Я не стал далее пытать профессорского счастья. Торопливо, но торжественно откланялся, на секунду окинул взглядом розовую статую у бассейна, запечатлевая ее образ на сетчатку, и выскочил вон.

Перед дверью в мутном свете октябрьского солнца чернел «Мерседес», еще более длинный, чем вчерашний. Шофер Бизонова, представившийся мне как Крот, на лихих скоростях довез меня до бардак-отеля.

— Вот и дом неродной! — Я протянул водителю пригоршню долларов.

Крот испуганно заморгал.

— Уберите грины, — прошептал он. — Если Борис Борисыч узнает, что я с вас башли брал, он мне ноги выдернет.

Я понимающе выматерился: эти слова не были праздной метафорой.

Поднявшись в номер, усталым обломовым разлегся на кровати.

За прошедшие сутки я пережил столько волнующих приключений! Перетасовывая разнообразные воспоминания, вспомнил первые, волнующие минуты флирта с Флориндой. Я ей тогда сказал, что пишу воспоминания. А что, неплохая идея! Сколько было у меня в жизни авантюр и афер… Ни дня без случки! Кажется, и название для автобиографического опуса уже придумано. «Золотая кость» — чем не бестселлер?

Завтра же начну сочинять!

!Uwaga, amigos! [106] Роланд Харингтон вновь снизошел к la famille P'elikanoff de [107] Первая Красноармейская улица. Друзья, не смущайтесь, что живете в пригородном домострое, а не в центре Москвы. Я — опытный гость столицы-голубицы и никогда здесь не заблуждался. Тщательно топал по Белобетонной, изучал ее хрущобы и горбушки, щеголял в народной среде знанием коллоквиального русского языка. Знаком я и с ужасами общественного транспорта. Вот пример. Третьего дня стою в набитом троллейбусе, обложенный со всех сторон массами москвичей, и непринужденно спрашиваю:

— Чего закупорили задний проход? Вы здесь выходите?

Массы понятливо кивают и радостно расступаются, чтобы дать мне дорогу, и никто во мне не распознает русско-американскую золотую кость.

Я даже на метро катаюсь. Le ventre de Moscou! [108] Ваш мэр следует примеру своего итальянского дубля тридцатых годов: заставил подземную чугунку работать без опозданий, так что я всюду успеваю вовремя. Впрочем, сюда приехал на такси, чтобы не предстать пред вашими очками плоским от пассажирского плебса.

Дорогие друзья, je vous ai apport'e des cadeaux. [109] Не говорите мне спасибо, мои подарки не стоят благодарности. Voici [110] плитка шоколада «Кит Кат» для милой Пеликанши. Voil`a [111] ксерокопия моей последней статьи для милого Пеликана. Это — анализ фильма «Брат». Я неопровержимо доказываю, что он представляет собой контркомментарий к «Трем сестрам» Чехова. И действительно: Сестры — женщины, Брат — мужчина. Сестры мечтают поехать в Москву, Брат едет в Петербург. Сестры любят классическое искусство, Брат — «Наутилус Помпилиус». Сестры — смирные, Брат — киллер.

Я научился искусству дарить презенты у матушки-аристократушки. Она страдала традиционной русской щедростью, в результате которой папан каждый год говорил goodbye десяткам тысяч долларов. Но ей было не жаль мусорить батькиными баксами на все четыре стороны. Сколько раз она посылала корзины с прекрасной пищей голодным парижским белоэмигрантам! На своих чердаках и антресолях эти gi-devants [112] двадцатого века устраивали скромные, скорбные пиршества, плача от благодарности к щедрой патронессе с авеню Клебер.

Начинаю пьяное застолье! Водка льется, Роланд смеется. Полет хмеля!

Господин Пеликанов, куда же исчезла ваша супруга? Наверное, мечется между холодильником и духовкой. Варит первое, жарит второе и печет третье! Я рад: после гулянья по городу меня гложет голод. Есть хочу, как волк козу! Друзья, вы никогда не задумывались, почему женщины так много кукуют на кухне? Там они занимаются оккультной кулинарией: ставят чаны, полные загадочных полуфабрикатов, на медленный огонь, сыплют в дымящееся месиво травы и специи. Пока их тонкие пальчики производят магические манипуляции, их пухлые губки шепчут заклинания типа «бабой быть — в аду служить» или «на мне вся семья и муж-балда». Недаром и в колхозной избе, и в городской квартире плита для мужчины всегда табу. Корни этих верований уходят в глубокое прошлое. Обратимся к фольклору. Баба-Ягода, которая была клевой кулинаркой, съедала заезжих добрых молодцов, если они сували нос в ее кастрюлю. Костлявая ведьма есть архитип матери, строго берегущей свои права кухарки. Вот почему в Москве я никогда не готовлю: это было бы кощунством.

Наука учит, что мужчины и женщины произошли от разных видов обезьян. Не случайно с возрастом первые становятся по форме яблоками, а вторые грушами. Иное дело пуберитет, когда

«Пора совокупляться, — возбужденно шепчет природа подросткам и подстаркам, — потому что со временем все вы станете фруктами». — Помните песню про Катюшу, когда-то будоражившую советских слушателей? Она образно выражает плодовую поэтику полов. Сей сталинский хит — сплошная аллегория, где одни расцветающие деревья — это парни, а другие — девушки, плывущие над рекой туманы — облако феромонов, берег крутой — бедро крутое, а сизый орел — известно что.