Чтение онлайн

Ага, госпожа Пеликанова подносит мне какое-то блюдо. Ну-ка, что так аппетитно пахнет? Окрошка по-свински? Яичники в собственном соусе? Хоть на вид не скажешь, уверен, что будет вкусно.

Да, целый месяц прошел с тех пор, как обрадовал милых хозяев своим приездом. Мое произвольное словоизвержение изумило тогда всех присутствующих. Даже мне было интересно! Чтобы не потерять прекрасные перлы слов, сыплющиеся из моих уст, принял меры. Диктофон «Sony ICD-B26», который ношу в нише чресел, автоматически записывает мои бурные потоки сознания, теплые наблюдения ума и веселые заметки сердца. Одновременно ввожу то, что говорю, в цифровой помощник «Palm Pilot» и конспектирую ручкой «Cross» в блокнот «Coach». Таким образом, я занимаюсь тройной автотекстуализацией. Когда возвращаюсь в бордель-отель, хватаюсь за укромное место, извлекаю оттуда диктофон и сам себя слушаю. Мой голос то гремит, то журчит в полуночной тиши, а я валяюсь на кровати, курю в потолок и анализирую свою речь. Проверяю, понимают ли полет моей мысли милые москвичи, не смущаю ли их величиной и разнообразием вокабюляра. Затем подключаю «Palm» к лаптопу «PowerBook G4» и перекачиваю текст туда. Теперь я могу сравнить точность стенограммы со звуковой записью. Роланд Харингтон сам себе хроникер, корректор и редактор!

Господин Пеликанов, мой сегодняшний визит тоже будет увековечен: я нажал кнопку диктофона, еще когда возвышался на лестничной площадке перед вашей дверью. Ее, я заметил, покрывает дерматиновый тюфяк. Эта характерно русская деталь говорит о теплоте ваших с Пеликаншей душ. Недаром пословица гласит: «Незваный гость лучше хозяина». Если к вам с мадам приезжают люди, с которыми вы стесняетесь спать в одной постели, вы снимаете дверь с петель и укладываете их на мягкую облицовку. Несмотря на риск, что через зияющий косяк ночью к вам ворвутся воры или убийцы. Какое гостеприимство! Какая бесшабашность! Какой контраст с Америкой, где все двери твердые, а некоторые даже электрифицированы на случай неожиданного появления друзей или родных.

Принимаюсь за следующее блюдо. Ям-ям, как вкусно! Я нигде так прекрасно не питаюсь, как в Москве. Впрочем, посмотрите на мой торс — он тонок, как трос. Обратите также внимание на таз, чудесно оконтуренный джинсами «Calvin Klein» типа «unrelaxed». [113] Вы не замечали, что хотя Штаты — родина денимовых панталон, американские мужчины носят их как-то понуро? Джинсы сползают у них вниз, и когда они нагибаются даже в одну погибель, видно начало темного ущелья между мохнатыми полушариями.

Теперь я наелся, так что слушайте первое воспоминание вечера!

Детство. Лето. Массачусетс. Мне семь лет. Я — альфа-малыш, быстро развивающийся умом и телом, чтобы стать альфа-мужчиной.

Однажды я выглянул из окна замка и увидел почтенного джентльмена в панаме, который, размахивая сачком, гонялся за бабочками-монархистками в нашем парке.

Я спустился вниз, вышел на террасу, перекосил газон. Все это отняло полчаса — такими маленькими были мои ноги, такими большими были наши владения.

Наконец я приблизился к бабочнику. Тот прекратил беготню и приветствовал меня снятием панамы.

— Кто вы такой? — спросил я, но почему-то по-русски. Мой национальный инстинкт меня не обманул.

— Владимир Набоков.

— Carry on, Mr. Nabokov, [114] — перевел я разговор на английский, поразив собеседника взрослой манерой держаться.

Аллюзию на эту встречу можно найти в романе «Пнин».

— «Пнин» был написан в 1957 году, то есть когда вас еще не было на свете.

— Значит, моя встреча с Набоковым произошла в каком-то другом измерении, где к тому времени я уже был зрелым ребенком. Такие перерывы постепенности нередко имеют место среди модернистов.

Вернувшись в замок, я рассказал матушке про дядю в парке. Оказалось, они с Набоковым знают друг друга еще с Парижа, почему она по старой памяти разрешает ему сачковать под нашими окнами. Правда, только в отсутствие отца, который был такой нелюдим, что даже дедушка-гофмаршал с бабушкой-фрейлиной не получали приглашений к нам в гости. Мама поселила их в домике в Роксбери — приятном районе Бостона, где нередко наведывала родительскую пару. В Бостоне дедушка подрабатывал, как когда-то в Париже, таксистом, хотя город знал плохо, а английский язык — еще хуже. Впрочем, это типично для американских таксистов.

Но я отклоняюсь. После нескольких часов беготни по газону Набоков постучал в дверь замка. Матушка в это время давала инструкции мажордому, поэтому развлекать гостя пришлось мне.

Несмотря на маленький возраст и рост, я не страдал стеснением и с уникальной для инфанта уверенностью принялся исполнять роль хозяина.

— Как насчет партии шахмат? — предложил я, не подозревая, что гость играет на уровне гроссмейстера. Это, однако, не помешало мне победить его шесть раз подряд.

Набоков закодировал мою технику эндшпиля в романе «Защита Лужина».

— У вас опять какая-то неувязка с датами. «Защита Лужина» была написана в 1929 году, когда Набоков жил в Берлине, а вас в этом мире и в помине не было.

— В таком случае мое шахматное мастерство отражено в романе «Ада»!

Когда матушка вошла в салон, Набоков поцеловал ей руку, а она ему — щеку. Все говорило о том, что они старые друзья из Старого Света. Матушка велела принести чаю. Во время чаепития я по ее просьбе читал вслух стихи Пушкина. На меня нашло такое вдохновение, что я продекламировал все двенадцать песен «Руслана и Людмилы», от Лукоморья до «преданий старины глубокой». Писатель обомлел от моего выступления, пустил слезу, чего никогда не делал перед детьми, и заявил, что с моим талантом я уйду куда подальше.

Этот эпизод отражен в романе «Приглашение на казнь».

— Помилуйте, «Приглашение на казнь» было написано в 1934–1935 годах, опять же в Берлине, и за двадцать лет до вашего рождения.

— Je m’en fous de tous ces nombres! [115] Я автобиограф, a не автобухгалтер.

Вскоре после нашего знакомства Набоков перевел «Евгения Онегина» на английский язык, причем прозой, а не стихами. Свой искус(ствен)ный перевод он посвятил мне.

— Такого посвящения нет ни в одном из четырех томов набоковского издания «Онегина».

— Набоков был себе на уме и спрятал мое имя где-то в середине третьего тома, который содержит комментарии к стихотворному роману.

Кстати, впоследствии я послужил источником вдохновения другому знаменитому писателю.

На последнем курсе в Гарварде я познакомился с прелестной вольнослушательницей, которая училась на музыкальном отделении в Рэдклиф-колледж. Она случайно попала на один из моих боксерских матчей, приняв его за симфонический концерт. Когда я нокаутировал моего оппонента изящным апперкотом, она влюбилась в меня по уши, похожие на розовые ракушки.

Музыкантку звали Анжела. Она играла на арфе, очень шедшей к ее небесному имени и грациозной фигурке.

Анжела была единственной, а потому дражайшей дочерью итальяно-американской семьи из Нью-Йорка. Семья, разумеется, была мафиозной. Родители девушки, усатые итальянцы, говорившие на языке Шекспира с певучим палермским прононсом, разгневались на Анжелу за шуры-муры с таким WASP’ом, [116] как я, и на меня за шуры-муры с такой католичкой, как она (я утаил аферу с арфисткой от матушки, которая мечтала увидеть меня супругом какой-нибудь европейской принцессы). Возникла опасность, что они начнут против меня вендетту. В моем воображении уже вертелись сцены из картины «Крестный отец» Копполы. Мне совсем не хотелось уснуть на морском дне рядом с обмяклыми рыбами или проснуться в собственной кровати рядом с отрубленной конской головой. Я ушел в подполье — то есть аспирантуру. А Анжелу родители похитили из общежития, завернули в коврик и увезли в Сицилию. Больше от нее не было ни минета, ни привета.