Чтение онлайн

Вскоре все мое время уходило на то, чтобы читать Акулинины опусы. Иногда я пытался увильнуть от этой обязанности, но Акулина, как многие люди искусства, была очень чувствительна ко всему, что касалось ее произведений. Если я говорил ей, что мне надо отвести Люпуса к ветеринару или срочно поехать в Калугу для переговоров с генерал-губернатором, она огорченно вздыхала и грустно говорила:

— Si vous refuserez de me rendre ce service, je me verrai contrainte de passer la nuit chez mademoiselle Gertrude. [167]

Действительно, в последнее время Акулина и моя эрзац-мама стали очень хорошо между собой ладить. Воспитанница с восхищением внимала экономке, когда та объясняла, что неряшество есть верный признак нравственного падения и что пунктуальность — редчайшая и прекраснейшая из добродетелей. Гертруда же была без ума от умилительных увражей, сочиняемых Акулиной, перечитывала каждый из них по нескольку раз и ходила повсюду заплаканная.

Я понял, что отношения между Пигмалионом и пигалицей себя исчерпали. Надо было что-то делать!

Однажды после географической консультации у меня в кабинете — Акулина постоянно собирала сведения о природе и населении экзотических стран, в которых обитали ее персонажи, — я попросил ее остаться и велел принести шампанского.

Когда наши бокалы были полны искрящимся «Vieux Coucou», я провозгласил тост.

— За новые впечатления!

Сочинительница деликатно отпила глоток.

— Боюсь, monsieur Woldemar, вы что-то против меня замышляете.

— Ну что вы, мой друг! Я всего лишь хотел предложить вам съездить со мной в Клизму. Мы давно не были у дядюшки Карла, а он очень к вам привязан.

— У меня сейчас совершенно нет времени. Я всего лишь на сорок первой главе моего нового романа, а это значит… — девушка быстро проделала в уме арифметическую операцию, демонстрируя пользу от наших уроков, — а это значит, что мне осталось написать еще сто три главы.

— Милая Акулина, вы слишком много работаете. Чрезмерное умственное напряжение вредно молодому организму. Визит к дядюшке поможет вам развеяться. Право, поедемте!

— Есть вещи, ради которых я, несчастная сирота, готова жертвовать здоровьем. Литературные упражнения суть единственное мое утешение. К тому же, признаться, Клизма меня не вдохновляет. Это базарное место едва ли можно назвать приютом муз. Нет, monsieur Woldemar, творческий дух мой требует тишины, а не шумных городских увеселений. Я хочу гулять по лугам, глядеть на чистое небо, похожее на синий шатер, слушать пение птичек, чувствовать, как играют зефиры в моих волосах.

Акулина вытащила из прически шпильки, и золотые локоны упали ей на плечи, пуская по стенам кабинета солнечных зайчиков.

— Но мы ведь так чудесно проводили у дядюшки время! Вспомните торт «Казанова», которым он угостил нас в прошлый раз.

— Ах! Скорее я забуду душу свою, чем поеду в эту скучную Клизму.

Сирота выпила остаток вина в бокале.

— Я понимаю, что я всего лишь бедная крестьянская девушка, сначала бывшая игрушкой жестокого мельника, а теперь ставшая игрушкой жестокого помещика. Мне остается заключить, что вы не уважаете меня ни как писательницу, ни как женщину с чувствительным сердцем.

— Совсем нет!

Тут в речь сироты вкрались нотки из совсем другого дискурса.

— В таком случае, когда вы намерены урегулировать наши отношения?

Чтобы задобрить Акулину, я обещал, что как только она закончит свой новый роман, обязательно его прочитаю.

Через неделю сочинительница поставила в нем последнюю точку. Двенадцатитомное произведение было озаглавлено «Мадридские мистерии, или Сказание о доне Марии-Анунциате, дочери герцога Дюрана Каменнорукого, министра короля гишпанского, похищенной из дворца любезного отца своего свирепым Фернандусом Варгасом, выросшей пастушкою в горах Пиренейских и спасенной от рокового бесчестья отважным доном Оскаром де ла Хойей, сокровенные переживания и мысли которой были многим важным событиям причиною. Писано со слов доны нежною ее подругою Варварой Картоновой».

Под надзором автора Гертруда и Митька, кряхтя, внесли в кабинет сундук с манускриптом, и я за него засел или, лучше сказать, залег, ибо читал его, валяясь на моем любимом кожаном диване.

Мария-Анунциата оказалась многострадальной девушкой, в жизни которой происходило так много всего рокового и сокровенного, что я должен был вести подробные записи, дабы не запутаться в извилинах сюжета. Акулина бдительно следила за тем, чтобы я не пропускал ни одной страницы, и каждый вечер гоняла меня по тексту романа, как я ее когда-то по таблице умножения.

Прошел месяц, и я перевернул последнюю страницу «Мадридских мистерий», на которой Мария-Анунциата и дон Оскар имели ночное свидание на берегу Гвадалквивира, где они помолвили жениться и «целомудренно обнялись при свете стыдливой Цинтии».

Чуть отдохнув от чтения, я напомнил Акулине о ее обещании поехать со мной к дяде Карлу. При этом я упомянул его бледность, тенденцию к месту и не к месту вздыхать и загадочную привычку дергать головой в минуты волнения.

— А все из-за того, что много лет тому назад он был жестоко влюблен в Гертруду Фрицевну.

— В нашу Гертрушу? — изумилась Акулина.

— Да, именно в нее. Трагедия отношений этих двух одиноких людей состояла в том, что между ними не было отношений. Гертруда Фрицевна была всецело поглощена моим воспитанием и даже не замечала, как грустен становится Карл Гиацинтович в ее присутствии. Он же в свою очередь не смел намекнуть ей на свои чувства, ибо неравный брак клизменского аристократа с бедной померанкой разгневал бы моего папана. А он очень вспыльчивый!

Надо сказать, что дядюшка — краснощекий здоровяк, живший в свое удовольствие, — никогда не выказывал интереса к экономке, которая была выше его ростом на три головы. Больше всего он любил вкусно пообедать, а потом соснуть часок-другой. Но таково очарование поэтического вымысла, что после нашего разговора Акулина стала смотреть на Карла Гиацинтовича другими глазами. Романическое воображение писательницы разыгралось, и она влюбилась в старого холостяка не менее сильно, чем Мария-Анунциата в дона Оскара.

Дядюшка Карл был польщен тем, что моя прелестная протеже нашла его привлекательным, и воспылал к ней страстью, хотя, in keeping with his character, [168] спокойно.

Накануне свадьбы невеста открылась ему, что она вовсе не Варвара из Мекленбурга, а Акулина из Лебядкина. Обливаясь, как полагается, слезами, девушка рассказала о своем скромном происхождении и нескромном преображении из бедной крестьянки в изящную барышню и литераторшу.

Дядюшка был так добродушен, что, выслушав эту историю, он лишь поцеловал свою избранницу в щеку и пододвинул к ней блюдо с конфетами.

На радостях Акулина написала любовный роман, в котором отразились произошедшие в ее жизни перемены. Он назывался «Награжденная добродетель, или История славной принцессы бретонской Мелиссы де Пуанкаре, в войну римлян с галлами в плен взятою и в рабство обращенную чернокнижником и колдуном сарацинским Несимом Хамедом, но потом от оков освобожденную храбрым центурионом Маркусом Антониусом Барериусом и с ним супружеское счастие обретшую, рассказанная ею самою сердечной наперснице своей Варваре Картоновой».