Чтение онлайн

Свадьбу справляли в Свидригайлове, в выстроенной Гиацинтом фон Хакеном церкви Св. Степана. В честь радостного события я дал пейзанам отпуск, и они уже третий день гуляли на плясплощади, откуда доносились соответствующие гудки и гул.

После обряда венчания молодые и гости поехали в усадьбу, где должен был состояться праздничный пир.

Я стоял у бюста государыни в саду и раскуривал трубку в форме подводной лодки, когда-то принадлежавшую старому адмиралу, когда за моей спиной раздались шаги. По воздуху разлился запах роз. То была Акулина.

Новобрачная навела на меня лорнет.

— Ах, это вы, monsieur Woldemar, а то я вас не узнала.

Я вдохнул благоухающий от молодоженки воздух.

— Какой чудный аромат… Он напомнил мне наш первый вечер у меня в кабинете.

Акулина покраснела.

— Как много всего случилось за этот год! Вы нашли меня в дремучем лесу, куда я бежала от страшного мельника, как нежная лань от кровожадного тигра, а сегодня я стала вашей тетушкой.

Я поклонился и сказал несколько слов, которые у каждого должны быть припасены на такой случай.

Вдруг глаза моей собеседницы наполнились слезами.

— Надеюсь, Карл Гиацинтович не будет сожалеть о том, что женился на бедной сироте.

Я пыхнул трубкой.

— Не сомневаюсь, что вы составите его счастье, а он — ваше. Ваша жизнь будет длинным рядом десертов!

— Карл Гиацинтович любезно обещал создать мне условия для того, чтобы я могла спокойно работать. Но что если муза писательства откажется посещать клизменскую матрону в ее богатом особняке?

— Вы боитесь, что муза испугается мужа?

— Смерть не страшна для меня; мне страшно отсутствие вдохновения.

— Ah yes, writer’s block. [169] Мне кажется, нежная Акулина, что сей синдром вам не грозит.

В августе 1830 года три дамы сидели в гостиной княгини Ольги Леоноровны Ракушкиной, дом которой на Трубной улице был сосредоточением светской жизни Москвы. Одна из них, дородная пожилая вдова, приходившаяся княгине родственницей через покойного мужа, говорила:

— Вы не представляете, как трудно стало найти хорошую прислугу. Лакеи нынче так неуклюжи! Не знаю, как в Москве, но в Клизме даже в лучших домах это большая проблема. Третьего дня я дала моему камердинеру расчет за то, что он чихнул на мой g^ateau au chocolat, [170] который только что принесли из кондитерского магазина.

Остальные дамы согласились, что поступок камердинера был непростителен и заслуживал самого строгого наказания.

Меж тем комната начала понемногу наполняться людьми. Вскоре в ней раздавался шум светского вечера. Среди толпы выделялся невысокий кудрявый мужчина, громко разговаривавший и смеявшийся в середине гостиной.

— Кто этот веселый молодой человек? — спросила пожилая дама княгиню.

— Александр Сергеевич Пушкин.

— В облике господина Пушкина есть нечто южное, я бы сказала, средиземноморское, как в доне Оскаре де ла Хойе, герое одного из моих романов.

Хотя княгиня не поняла этой аллюзии, она рассказала Акулине фон Хакен — ибо то была та — о беспокойном солнце русской поэзии и в заключение сообщила, что он скоро женится на известной красавице Наталье Гончаровой. Акулина Ниловна с интересом выслушала княгиню. Все годы своего замужества и вдовства она никуда не выезжала, поглощенная литературным творчеством, и поэтому не только не читала Пушкина, но вообще никогда о нем не слышала.

Выждав момент, когда поэт заносил в альбом княгини поэтический экспромт, Акулина Ниловна подошла к нему и завела следующий разговор.

— Господин Пушкин, как понимаю, вы стихотворец, и ваши сочинения даже выходили печатными изданиями.

Поэт подтвердил, что это так, и спросил ее, не родня ли она ротмистру Фридриху фон Хакену.

— В молодости я не раз гостил у него в Свидригайлове. Мы были очень дружны.

Акулина Ниловна сделала строгое лицо.

— Человек, о котором вы говорите, внук моего покойного племянника и благодетеля Вольдемара Конра-довича фон Хакена. Но Фридрих Герхардович est la croix que je porte. [171] После ужасных событий 14 декабря он был наказан как государственный преступник, и вполне заслуженно (за прошедшие годы некогдашняя нищенка стала ярой реакционеркой). C’est un m'elange effroyable de Robespierre et Pougatchoff. [172] Ныне в сибирском руднике искупает он страданиями телесными плоды своих политических заблуждений.

— Если бы я в тот день был в Петербурге, то пошел бы на Сенатскую площадь вместе с бунтовщиками! — воскликнул поэт и хотел было удалиться.

Акулина Ниловна одной рукой взяла его за рукав, а другой извлекла из глубин платья пухлую рукопись. При виде ее Пушкин явственно помрачнел.

— Уверена, что вы получите большое удовольствие от моего романа! — воскликнула писательница и попыталась вручить рукопись поэту.

Тот отвечал, что, к сожалению, не располагает возможностью уделить должное внимание столь замечательному сочинению, ибо скоро уезжает из Москвы.

— Куда же вы это собрались, господин Пушкин?

— В село Болдино, Нижегородской губернии.

— Будьте осторожны, мой друг! В тех местах, сказывают, гуляет холера.

Пушкин наклонился в знак признательности за предупреждение.

— Советую вам тщательно мыть руки и ноги, — продолжала Акулина Ниловна. — Одна добрая немка мне говорила, что чистоплотность есть залог не только здоровья, но и нравственности. Доказательство правоты ее слов можно найти в литературе. Например, в моем романе «Алмаз любви, или Достопамятная жизнь и смерть контессы Амарилии ди Паулюччи, ею самою описанная для детей своих Дианы, Демельзы, Донатьена и Дромадера» (это сокращенное название) кровожадный принц Тайсон делает контессе предложение, но получает отказ, когда она замечает, что у него нечистые ногти.

Поэт поблагодарил Акулину Ниловну за совет и опять попробовал удалиться, но она схватила его за фалду сюртука. Впрочем Пушкин с необыкновенной ловкостью освободился от цепкой хватки собеседницы и юркнул в гущу светского собрания, да так стремительно, что та потеряла его из виду.

После того как гости разошлись, княгиня Ракушкина рассказала Пушкину о необычной судьбе Акулины Ниловны.

По приезде в Болдино великий поэт и писатель сочинил рассказ «Барышня-крестьянка», на который столь пророчески сослался Вольдемар фон Хакен, когда встретил в дубраве все эти годы тому назад свою зеленоглазую босоногую Акулину.

Москва. Октябрь. Воскресенье. Утро.

Сон про Вольдемара и Акулину кончился. Я проснулся. Я снова я!

Потянулся и помчался по Тверской, верный спортивному девизу моей жизни «Run, Roland, run!». [173]