Чтение онлайн

Таков его план? Звучит как безумие.

— Нас же в клочья разорвут, — протестую я.

— Пока ты со мной, ничто тебя не тронет.

Кинан вырубает музыку, жмет на газ, и мы взлетаем на холм, оставляя шаркающих мертвецов позади. Он паркуется так, что тупиковая часть каньона оказывается прямо под нами, и выпрыгивает наружу.

— Быстрее, за мной.

С бешено колотящимся сердцем я выбираюсь из кабины и спешу к кузову. Кинан помогает мне забраться внутрь, ныряет в ящик с петардами и протягивает мне зажигалку. Я поджигаю фитиль, и он с треском оживает, разбрасывая искры. Кинан замахивается и швыряет петарду в каньон под нами.

Мгновение спустя раздается серия оглушительных хлопков, и каньон заполняется дымом и яркими вспышками. Оскверненные, которые плелись по дороге за нами, разворачиваются и, привлеченные шумом, направляются прямиком к петардам.

Я поворачиваюсь к Кинану с восторженной улыбкой:

— Работает!

В его пальцах уже зажата следующая связка.

— Будь готова поджечь эту. Они быстро перегорают.

Меньше чем через минуту треск в каньоне начинает затихать. Я поджигаю следующую, и Кинан бросает её вниз. Мы повторяем это с дюжину раз, пока дно каньона не заполняется извивающимися телами мертвецов. Стоны и лязг зубов становятся оглушительными.

— Никогда не видела столько мертвецов в одном месте. Их тут, должно быть, сотни, — говорю я, перекрывая шум. — Что теперь?

— Теперь самая жуткая часть, но это самый быстрый способ из всех, что я нашел, чтобы избавиться от такой толпы разом. К счастью, они, кажется, не чувствуют боли. Помоги мне с этой канистрой, — говорит Кинан, и мы подтаскиваем её к краю кузова. Он отвинчивает крышку, и мы начинаем лить скипидар и керосин прямо на головы оскверненных.

Когда топливо пропитывает плотно сбитую массу тел, Кинан поднимает последнюю петарду. Я поджигаю её, и он бросает её вниз. Вспышка, хлопок — и следом раздается мощный гул: пламя мгновенно охватывает каньон.

Я наблюдаю за этим с болезненным любопытством. Здесь нет ни криков, ни воплей, которые поднялись бы, сжигай мы заживо людей. Оскверненные, похоже, даже не осознают, что горят. Они бессмысленно шарахаются из стороны в сторону, превращаясь в пылающие факелы, натыкаются друг на друга и разносят огонь еще дальше. Те, что еще только поднимаются от реки, летят на пляшущее пламя, как мотыльки на свечу.

В нос бьет едкий смрад горелой плоти, воздух наполняется дымом и пеплом. Я отхожу от края, чтобы стало легче дышать.

— Как часто тебе приходится это делать?

— Каждые две-три недели. В лагере станет потише на несколько дней, а потом они снова начнут скапливаться, и придется повторить. Когда будешь выбираться за припасами, ищи петарды и всё, что легко воспламеняется.

Я поднимаю руку и принюхиваюсь к рукаву. Моя одежда насквозь пропахла порохом и горючим. Кинан бросает взгляд на чистое голубое небо.

— День сегодня отличный. Хочешь искупаться и смыть всё это?

Любое предложение звучит лучше, чем перспектива оставаться здесь рядом с пылающими трупами. Движущихся мертвецов почти не осталось, так что мы прыгаем в грузовик и спускаемся к реке.

— Здесь так спокойно, — бормочу я, стоя на берегу и оглядываясь. Ни одного оскверненного в поле зрения. — Я и забыла, как красиво у реки.

— Одно из моих любимых мест в мире, — соглашается Кинан.

Он снимает пасторский воротничок и рубашку, и моему взору открывается его широкая спина и тронутая солнцем кожа. Пасторам не положено выглядеть настолько хорошо, но Кинан, очевидно, и этим правилам не следует. Он скидывает обувь и заходит в воду.

Затем он оборачивается и протягивает мне руку. На меня накатывает воспоминание: ровно пятнадцать месяцев назад он сделал то же самое. Я сбрасываю туфли, вкладываю свои пальцы в его ладонь, и когда я иду за ним в воду, мне кажется, будто конец света наступает заново.

Кинан не отпускает мою руку. Я больше не совсем неопытна, но это не значит, что вид обнаженного мужского тела меня не смущает. Пепел от пожара попал ему на волосы; я тянусь к нему и смахиваю серые хлопья. И только когда он смотрит на меня сверху вниз с нескрываемым напряжением в глазах, я осознаю, насколько интимным вышел этот жест.

Кинан берет мою ладонь в свою и целует её. Затем его взгляд опускается на мои губы, и сердце дважды ударяет в ребра, когда я понимаю: он хочет меня поцеловать.

Значит, мне не показалось, что эта мысль промелькнула у него в тот день, когда он крестил меня. Тогда я сама была в прострации, а позже убедила себя, что ошиблась.

Я прикрываю его губы пальцем.

— Не надо, отец Кинан. Вы будете жалеть об этом.

Он мягко, но уверенно перехватывает мое запястье и отводит руку.

— С чего бы мне жалеть о чем-то, связанном с тобой?

Мне не нужно описывать священнослужителю те долгие часы, которые он проведет на коленях, замаливая этот момент позже. Стоит ему поцеловать меня, как в секунду, когда он отстранится, его наполнят вина и стыд, и моему сердцу будет больно это видеть.

— Потому что это моё имя. Ру. Сожаление. Это мой дар.

— Ты защищаешь меня, Красавица?

Красавица. Теперь и он называет меня так.

— Я защищаю себя. Я не хочу, чтобы кто-то еще жалел о встрече со мной.

Он берет мое лицо в свои ладони.

— Я бы никогда так не поступил. Ты знаешь, что я почувствовал, когда увидел тебя посреди улицы тем утром? Чистое, ничем не разбавленное счастье.

Я чувствовала то же самое. Неверие в то, что встретила знакомое лицо после ужасающей ночи — и чистую радость от того, что это именно он.

— Единственное, о чем я жалею, — это о том, что отпустил тебя в день, когда миру пришел конец. Я должен был оставить тебя при себе. Не должен был позволять тебе уезжать в ту больницу. Тебе следовало остаться со мной.

В его глазах вспыхивает лихорадочный блеск, и он накрывает мой рот своим в жадном поцелуе. На мгновение я широко открываю глаза, прежде чем растаять в его объятиях. Если ему плевать на правила, то и мне тоже. Поцелуи Кинана более уверенные, чем у Дексера, он ни в чем себя не сдерживает. Я ласкаю его лицо, грудь, мускулистый живот. Секунду медлю, а затем провожу пальцами по ткани его брюк спереди.

Кинан прерывает поцелуй со стоном и прижимается лбом к моему лбу. Он возбужден, и я хочу его.

— Это точно против правил, — шепчу я.

— Правил больше нет. Я просто хочу тебя. Уже очень давно.

Желание вспыхивает где-то глубоко внутри, разливаясь жаром по венам. Я думала, что мне нравится Дексер, но, может быть, именно Кинан — тот самый? Вдохновляющий, харизматичный брат.

Я обхватываю его шею руками и вскидываю подбородок, глядя на него снизу вверх.

— А вы довольно горячи для пастора, знаете об этом?