Чтение онлайн

– У меня приятель еврей, математик, два года безработный, - произнес Камилл.
– Печатается за бугром и никуда уезжать не хочет,

– Математику достаточно листа бумаги и карандаша. И я знаю таких счастливчиков - Леонид вздохнул.
– А мне нужно лабораторное оборудование. И вы экспериментатор?

– Да, я тоже не могу делать свою работу за письменным столом. Кстати, у того математика большие проблемы по части доказательства, что он не бездельник, не «тунеядец», как это сейчас называется.

– Вы еще не шарахаетесь от мужчин, уверенно шагающих на работу с портфелем в руках, не торопитесь уступить им дорогу?
– спросил, помолчав, бывший старший преподаватель.

– Нет, - ответил Камилл, но солгал. Не хотелось признаваться в недавно возникшем у него такого рода комплексе.

– Значит, у вас все впереди, - заметил его все знающий собеседник. – Скоро будете смотреть на не потерявших работу и получающих зарплату людей как на высших существ, это неизбежно. В нашем сплоченном коллективе тунеядцев есть дипломированные психологи, которые анализируют возникающие у советских безработных комплексы. Я, кстати, уже прошел через эту стадию, я материально обеспечен и нашел новое интеллектуальное занятие.

Камилл, обративший внимание на интонацию своего собеседника, помянувшего об отношении к нему студентов, засомневался в том, что тот уже обрел душевное спокойствие.

– А какие у вас отношения с милицией? – спросил Леонид.

– Я устроился в клубе трикотажной фабрики художником, раз в два дня пишу на двух досках название кинофильмов, - ответил Камилл. – Так что я при деле.

– Интеллигентная работа!
– одобрительно произнес Леонид. – Но как вас приняли на такую службу с вашей трудовой книжкой?

– А я без трудовой книжки устроился, - отвечал Камилл.

– О-о! Тогда это вас не защитит от обвинения в тунеядстве! – сокрушенно заметил Леонид.

– Знаю, но все же… К тому же и деньги нужны.

– Да, конечно. А то вступайте в наш «профсоюз безработных», у нас тоже одни интеллектуалы. В соответствии с темпераментом и с личными наклонностями можно выбирать между должностью рабочего в бойлерной и обязанностями ночного сторожа или вахтера в материально не отягощенных учреждениях, в театрах, например. Для претендентов на должности установлен образовательный ценз – не ниже кандидата наук, – Леонид хохотнул.
– Меня, не остепененного, рекомендовал для работы в бойлерной бывший доцент нашей кафедры, его уволили до меня. И все равно мне пришлось представлять справку об успешно прошедшей апробацию диссертации.

– Что же такую формалистику завели в этом вашем подпольном профсоюзе? – нахмурился Камилл.

– Иначе нельзя, - строго сказал Леонид. – Количество рабочих мест ограничено, а безработных по Москве знаете сколько?

– Нет, но предполагаю, что несколько тысяч.

– Двадцать пять тысяч специалистов с высшим образованием! Квалифицированные рабочие, а также неквалифицированный люмпен не наш контингент, сведений о них не имеем!

– Ого! – воскликнул Камилл. – Ну, вообще-то Москва город большой, конечно!

– Да. Так как не остепененные инженеры могут все же где-то устроиться, то их трудоустройством наш «профсоюз» не занимается. Во главе организации стоят уволенные доктора наук, молодые волевые мужики, спортсмены. Жэковская братия их боится и вынуждена подчиняется.

– Чем же они их запугали? – удивился Камилл.

– А у нас есть юристы, и даже уволенные следователи прокуратуры есть - этих берут без ученой степени. Так что каждому строптивому работничку жилищно-коммунальной службы намекают, что грешки его хорошо известны, понимаете?

 - Понимаю, - проговорил Камилл, не подозревавший о существовании в столице социалистического государства подобных структур.

– Курите? – спросил Леонид, доставая пачку «примы».

– Нет, - ответил Камилл, и спросил: - а тебя за что с работы вышибли?

Леонид затянулся сигаретой и, выпустив дым, ответил:

– Началось с Байкала. Да, с Байкала! Я подписал письмо с протестом против строительства известного целлюлозного комбината. Дальше подоспела Чехословакия, ну и пошло. На ученом совете выступавшие шавки заявили, что «такой человек не имеет права воспитывать нашу советскую молодежь». С этой формулировкой меня и прокатили. А вас?

– А меня, в сущности, за ту же Чехословакию, но отягощенную моим участием в национальном движении, хотя в последнее время я участвовал пассивно. В коллективе института распространили слух, что меня забаллотировали случайно, в результате «неконтролируемого механизма тайного голосования».

– А, ну да, доктор наук все же. Нарушения уголовного кодекса с вашей стороны не было, с учебно-воспитательным процессом не связаны. В этих случаях они явных обвинений не выдвигают. Ух, сволочи!

Когда Камилл собрался уходить Леонид спросил:

– Бумага и ручка есть? Я свой телефон тебе запишу.

Камилл развел руками. Тогда Леонид оторвал клочок от сигаретной пачки и на нем обгорелой спичкой нацарапал номер своего телефона.

Теперь у Камилла появилась возможность общаться с такими же изгнанными из добропорядочного советского общества людьми. В бойлерной большого богатого дома, где работал Леонид, была довольно чистая и просторная подсобная комната, где встречались и беседовали профессора-бойлерщики со всей округи, называя эту комнату «кухней изгоев».

Надо сказать, что Камилл не любил пресловутые московские «кухни», где вели горячие разговоры те, у кого только недавно раскрылись глаза на советскую действительность. «А где вы были и о чем вы думали, когда в середине сороковых годов в ссылку отправляли целые народы? Да, сейчас вы с горечью говорите об этом, но и сейчас это для вас нечто абстрактное, о живом человеке вы ничего не знаете. Когда я умирал от голода на пыльных дорогах Азии, вы посещали школы, участвовали в школьной самодеятельности, летом отдыхали в лагерях. Потом, когда власти препятствовали мне получить высшее образование, вы любили товарища Сталина, ругали империалистическое окружение, клялись в любви к родной коммунистической партии» - так думал Камилл.

Затем он спохватывался, ставил себя на место тех, кого не известно в чем упрекал, и понимал всю необоснованность своих претензий к этим людям. Но сердце его не могло оставаться спокойным, когда он слышал слова: «А мы, дураки, так верили…». Вы верили, а мы умирали, и расскажи вам тогда кто-нибудь о наших страданиях, вы его бы взяли под ручки и сдали бы «войскам энкаведе» как клеветника на советскую действительность.

Несколько высокомерное отношение Камилла к «благополучным советским гражданам» поумерилось, когда недавно появившийся на «кухне изгоев» высокий худощавый мужчина лет сорока, всегда молчаливо смолящий одну сигарету за другой, оказавшись свидетелем спора профессора-еврея с доцентом-грузином об историческом призвании России, спор, в котором обе стороны, опасаясь обидеть «первых среди равных», старались не сказать лишнего, а потому были удручающе неискренни, перебил говорящих сильным низким голосом: