Чтение онлайн

В Эрмитаже нет картин русских художников, которые появились таки в XIX веке, здесь только зарубежные авторы. Если повезет, то можно сразу попасть в залы великого Рембрандта.

– пусть вас не оттолкнут эти строки француза Бодлера, который вообще отличался способностью сгущать краски. Обратите внимание на «внезапным лучом освещенные лица». У великого Рембрандта нет случайных персонажей, каждое лицо полно значений и несет свою смысловую нагрузку. Каждый значительный художник передает состояние героев своих картин через глаза и губы, через наклон головы и положение рук, но Рембрандту это удается лучше, чем другим.

Мой хороший знакомый сетовал на притворство людей, созерцающих с восхищением Джоконду Леонардо да Винчи. «Ну, молодая женщина, есть много красивше ее. А улыбка – что улыбка? Можно любою красотку сфотографировать, и улыбка будет более выразительная!». Я попытался ему растолковать, что да Винчи запечатлел столь мимолетное выражение лица Моны Лизы, что хоть сделай десять тысяч фотографий – подобного не зафиксируешь, да и не на каждом лице появляется такая тонкая улыбка. «И это на обычном холсте, обычными красками и своей, что не говори, человеческой рукой!» - пытался я объяснить причину восхищения людей мастерством Леонардо.

Можете ли вы по своему желанию наблюдать моментальное выражение лица изменника в миг разоблачения? Или такое же быстротечное выражение на лице человека, который ждал поощрения за свое действие, но вдруг узнал, что за это действие его ждет наказание? А великий Рембрандт конструировал на холсте такие ситуации и очень точно передавал мгновенное настроение каждого персонажа - у каждого свое, проистекающее из его предыстории.

Вот чем в первую очередь восхищаются умеющие «читать» живопись люди.

После Рембрандта смотреть Рубенса надо для того, чтобы убедиться в том, что и в нетрагических сюжетах можно вполне замечательно изображать человеческие характеры, а также живописать колоссальное, присущее человечеству жизнелюбие. Тот же Бодлер по поводу Рубенса написал так:

В соседних залах великолепного Эрмитажа тоже много того, что надо посмотреть. Джоконду вы здесь не найдете, Джоконда прописана в Париже. Но на двух малых картинах Леонардо вы восхититесь затуманенным взором только что отпавшего от материнской груди младенца и детской радостью на лице явно несовершеннолетней матери. И опять, заметьте, запечатлены неуловимые мгновения.

Ну, конечно, не останутся незамеченными такие мастера бытовых сцен, как Веласкес, такие авангардисты прошлых времен, как Эль Греко! И много других, которые доказали, что они тоже могут запечатлевать кистью на холсте стремительно пролетающие мгновения…

Вот возле Веласкеса остановился энергичный мужчина лет сорока пяти, говорит быстро:

– Это просто завтрак, а это большие люди. Смотри, это граф. Хитрый! – так на свой лад объяснял он сопровождающему его меланхоличному подростку лет двенадцати свое понимание картин.

А в соседнем зале один веселый мужчина говорит другому, тоже веселому:

– Представляешь, какие возможности? Засекла его Гера с девицей, так он ее - раз! – и в корову превратил! Ага? Занимаюсь, мол, хозяйством, обхожу скотный двор, а?

Подошли и жены, услышали.

– Гера не дура, все поняла, - заметила одна, красивая и ухоженная.

– Только сделала вид, что поверила, - добавила другая, такая же симпатичная, и женщины многозначительно переглянулись.

Кто не в первый раз в Эрмитаже, тот знает дорогу на третий этаж. У Огюста Ренуара даже кроны деревьев подобны девичьим грудкам, а водоросли во время отлива как волосы его любимой натурщицы. У него женщины если и ревнуют, то не теряя достоинства, а мужчины если и изменяют, то не прекращают любить тех, кому изменяют.

– Софочка, подойди! – зовет на том же третьем этаже бывшая одесская, а нынче брайтонская толстушка свою то ли дочь, то ли племянницу. – Видишь, мост? Нет, ты отойди подальше. Теперь видишь? Самая крутая в Эрмитаже вещь!

Как я уже сказал, картин русских художников в Эрмитаже нет, они находятся в Михайловском замке, который по этому случаю получил второе имя – Русский музей. Это там, где на площади высится памятник Пушкину работы Аникушина.

Поэт очень красиво стоит, протянув правую руку к Неве, голову же обратив в противоположную сторону. Некоторые утверждают, что поэт при этом произносит известное «Люблю тебя, Петра творенье!». Но это не так, для этих слов в позе поэта не хватает экспрессии, для таких слов рука должна быть воздета выше, и взгляд при таком восклицании в сторону не отводят. Я полагаю, что он, протянув руку на уровне плеча с раскрытой к верху ладонью, меланхолично констатирует факт произошедшего наводнения:

Именно так! Ибо утверждать, что город оказался в воде «по пояс» правдивый поэт не стал бы – это антиисторично! Наводнение было большим, но вода не затопила даже первый этаж Зимнего Дворца. А употребить в публикации это неточное «по пояс» Александра Сергеевича заставила цензура – времена были николаевские, мрачные, ханжеские …

Я хочу вернуться к вопросу восприятия живописи, к чему меня побудила недавняя дискуссия на одном из телевизионных каналов, где один художник утверждал, что восхищение улыбкой уже упоминавшейся мной Джоконды, то есть Моны Лизы, навязано обывателю, так же как и восхищение «Черным квадратом» Малевича. Ну, о «Черном квадрате» я не могу говорить без смеха, а что касается Моны Лизы, так я уже выше кратко высказался по этому поводу.

В той дискуссии возражения искусствоведов были скорее презрительные, чем наставительные. Я догадываюсь, что высокоученные профессионалы не опускаются до объяснений очевидных для них самих вещей, принимая позу оскорбленных и потому оскорбляющих. Но перед широкими массами нас, обывателей, они могли бы сойти со своих высот и дать элементарные пояснения. Рассказать нам, что ценность картине художника придает, наряду с другими качествами, уловленное им мимолетное состояние природы или модели. Уловленное и переданное посредством щетинной кисти и нескольких однотонных красящих веществ! И снисходительно оценивая уровень нашего понимания объяснить нам, что та «полуулыбка, полуплач», которую удалось схватить памятью и изобразить кистью, появляется на лике моделей все же чаще и при более обыденных обстоятельствах, чем необычно тонкое выражение на лице Моны Лизы. Так что вполне объяснимо желание исследователей отгадать, какими обстоятельствами вызвана эта улыбка Джоконды - если это улыбка!
– и какие чувства в ней спрятаны.

Что касается «Черного квадрата», то это не живопись! – где краски? Ну, хорошо, существует монохромная живопись - но где композиция? Есть в этом черном квадрате композиция? Вы утверждаете, что ограничение черного поля рамками определенного размера и есть уже композиция? Вы сами понимаете несуразность такого утверждения и желаете приобщить «Черный квадрат» к изобразительному искусству соотнеся его с графикой. Но где рисунок, где линия, штрих, контраст, где все эти атрибуты графики? Не морочьте голову себе и другим! Поздний Пикассо – это искусство, может и искусственно препарированное, но искусство. Но «Черный квадрат» - это дразнилка рассерженного за что-то на публику Малевича. Это протест, выпендреж, «пощечина общественному вкусу» - из этой категории. Наконец сей кусок хорошо протертой мокрой тряпкой дежурным классной доски - приманка для снобов. Ну, Малевич, ну, молодец! Вдарил по снобам!