Чтение онлайн

Изобразительное искусство – благодатное поле для спекуляций. «Он так видит!» - глубокомысленно, понизив голос, произносит иной экскурсовод перед картиной Эль Греко или Гогена. Да ничего подобного! Каждый художник видит мир таким же, как и каждый зрячий человек. Но так изображает! Он изображает модель или сцену в согласии с теми ощущениями, которые они у него порождают, в согласии с тем, какое впечатление хочет художник вызвать у зрителя. Возжелав изобразить куртуазную сцену в стиле своей эпохи Буше не может (не должен!) воспользоваться манерой Рембрандта или Рубенса, ибо он изображает не библейских персонажей, не античных героев и богинь, а милых простушек. Так же и Гогену не подобает изображать таитянок в той манере, в какой Буше изображает кокеток парижских салонов.

И неправы те снобы, которые насмешливо относятся к портретам работы Шилова. Портрет замечательной эстрадной певицы или почитаемого городского головы неуместно изображать кистью Модильяни или того же Гогена – заказчики обидятся! Их облик надо представлять в стиле рельефной цветной фотографии – это исчерпывающе! Другое дело прекрасная женщина и великий поэт – цветная фотография не может передать невыразимое, здесь уместна колдовская кисть или карандаш Модильяни.

И вот я утверждаю, что музеи и коллекционеры картин сами того обычно не сознавая (материализм, понимаете ли!) конденсируют в своих собраниях то самое скрытое и непознаваемое, что Всевышний положил в основу Мира. Истинные художники (а не копиисты с природы) запечатлевают в портретах или в пейзажах Тайну Тайн – их кистью и взглядом руководят Небеса.

Этому отдаленно подобна способность современной компьютерной программы скрыть в портрете Джоконды секретный текст. Без проблем.

Инструментами запечатлевания Божественного являются в равной степени и кисть, и перо, и объектив фотокамеры.

Вы думаете, что великие откровения танцоров или актеров исчезают во времени? Отнюдь! Западая в сознание (или в подсознание?) зрителей оно, это откровение, воплощается в разного рода конденсаты (не бойтесь этого технического термина) – в картины, в музыку, в поэзию.

Иной читатель этих строк вопросит – а что же проза? Почему я не упомянул литературную прозу? Так ведь прозаический текст только тогда ценен, когда в нем присутствует поэзия! Вот вам примеры:

«В тот час, когда уж, кажется, и сил не было дышать, когда солнце, раскалив Москву, в сухом тумане валилось куда-то за Садовое кольцо, - никто не пришел под липы, никто не сел на скамейку, пуста была аллея».

Или:

«Иногда по ночам надвигались с гор страшные тучи, шла злобная буря, в шумной гробовой черноте лесов то и дело разверзались волшебные зеленые бездны и раскалывались в небесных высотах допотопные удары грома. Тогда в лесах просыпались и мяукали орлята, ревел барс, тявкали чекалки…».

Или:

«На ослепительных известняках Херсонеса, там, где обломки мраморных колонн высятся словно не догоревшие свечи на застолье гигантов, ночной ливень смыл с раскопанной платформы наслоения желтой глины, и перед взором пораженных археологов предстал белый монолит с кругловатыми алыми вкраплениями - будто огромный пласт овечьего сыра с вдавленными в него каким-то шутником зернами граната».

А? Как это вам? Особенно последний пример, а?

Или вот еще:

«В Куоккале на пыльном чердаке на дне старого деревянного сундука, почерневшего и морщинистого, скрывался кусок пергамента с записью неведомо кем и когда произведенной».

Тоже не плохо, не правда ли?

После посещения Эрмитажа Камилл пообедал в ресторане на Невском и покинул его в весьма хорошем настроении. Глядя на многолюдье проспекта, он задумался, чем бы заполнить оставшуюся часть долгого летнего дня.

Он неоднократно бывал в этом городе и прежде, но все прошлые поездки были связаны в основном с научными командировками, с симпозиумами и семинарами. А вот так, вроде бы бесцельным гостем он, пожалуй, был здесь впервые.

«Не съездить ли мне на Карельский перешеек?» – задался он вопросом, и ответил сам себе: «А почему бы и нет!» - и вспомнил нынче далекого друга Валентина.

На электричке он без проблем доехал до платформы Зеленогорск – так нынче именовался славный городок Териоки. До октябрьской революции, когда Финляндия входила в состав России, в Териоках жили и отдыхали многие известные деятели русской культуры. Вновь Териоки стали российскими после войны 1939-го года. А в сорок восьмом году в компанию борьбы с иностранщиной это красивое название поменяли на пошлое «Зеленогорск». Кстати и находящийся от Териок километрах в десяти поселок Куоккала переименовали тогда же в «Репино». Выдающийся художник Илья Репин, знаменитая дача которого находилась в Куоккале, несомненно, был бы против такого переименования.

Ну, это уже вряд ли! Стихи-то старые, времен пресловутых танковых дивизий…

Итак, Камилл погулял по прекрасному парку Териоков, посидел в расположившейся у кромки песчаного пляжа забегаловке, где кроме пива «Ленинградское» и застарелых коржиков ничего не было. День приближался к вечеру, и он отправился в ближайший санаторный корпус договариваться насчет ночлега.

– У нас, к сожалению, постояльцев не принимают, - женщина за стойкой администратора сочувственно улыбнулась. – Вот по этой дороге можно пройти к пансионату, там обычно в это время года можно остановиться на сколько угодно дней. Но сегодня это вряд ли вам удастся, там какая-то конференция, профсоюзная, что ли. Но вы сходите, узнайте.

Камилл подумал, потом спросил:

– А может в вашем санатории где-нибудь в бельевой комнате переночевать можно? Одну только ночь.

Это он вспомнил, как устроился однажды нелегально в симферопольской гостинице.

– В бельевой? – женщина рассмеялась. – Нет, у нас нельзя. А вот…, - она чуть подумала и продолжила: - Вы сейчас зайдите в кочегарку, там Юра работает, истопник. Хороший парень, он может вас на ночь приютить. Он сейчас как раз там.

В кочегарке так в кочегарке. «Нам все нипочем, мы альпинисты!» - сказал про себя Камилл, и, поблагодарив администраторшу, пошел по указанному ею направлению.

Юра оказался худым мужчиной лет тридцати пяти. Он без раздумий пригласил московского гостя к себе.

– Моя каморка в другом санатории, - сказал он. – Ты, значит, так: приходи сюда, и вместе пойдем ко мне.

Они договорились, что встретятся после девяти вечера, когда у Юры закончится дежурство. А до того гость из Москвы опять бродил по берегу, любуясь долгим закатом, потом опять сидел в парке.

Он проголодался, но здесь рано закрылись киоски, хотя публика, привлеченная ясным вечером, еще прогуливалась у залива. Было весьма прохладно, и Камилл похвалил себя, что в последний момент, выходя из своей московской квартиры, прихватил теплую куртку. Где-то около девяти он пошел в городские кварталы, чтобы прикупить чего-нибудь съестного.