Чтение онлайн

Словоохотливая бабуся показала москвичу, где находится продуктовый магазин, а находился этот магазин на первом этаже потемневшего от времени и от балтийских ветров высокого деревянного дома, стоящего на узкой улице, освещенной только светлым июньским горизонтом. В полутемном помещении на полках стояли бутылки с уксусом, пачки соли рядом с пачками каких-то круп, а также стопки жестяных консервных банок. Присмотревшись можно было удостовериться, что все эти банки одинаковые и содержат знаменитые кильки в томате. У Камилла чуть было не сорвался с языка риторический вопрос «А что, больше ничего нету?», но он вовремя сдержался, а то не избежать бы ему потока злой ругани от обмотанной старой шерстяной шалью продавщицы.

«Но белоголовая-то уж здесь водится, - подумал Камилл, оглянувшись, – или…».

Нет, не «или». Стояла она, родимая, в ящиках за широким задом продавщицы, ее - водку, а не продавщицу - и выставлять на полки нет нужды, она должна быть всегда под задом, то есть под рукой, в ей у всех нужда. И звалась она, родимая, «Московской особой» – отличная, скажу вам, была водочка.

Камилл взял три, а также взял аж четыре банки килек – с голодухи, наверное. Неторопливым шагом он шел вдоль шоссе к санаторию, где была назначена встреча. Вскоре он увидел идущего ему навстречу истопника – руки-в-брюки, кепка набекрень.

– Я смог уйти пораньше, зашел домой и пошел тебе навстречу, тут другой дороги нет, - говорил радостно он.

Конечно, скучно ему одному, а тут гость из Москвы объявился.

Когда пришли в закуток Юры, Камилл выставил водку и кильку на стол со словами «больше ничего не было».

– А чего кильки так много взял-то, у меня, вон, рыба вяленная. Сам готовил, - отозвался хозяин.

Еще появилась на столе магазинная банка с кислой капустой, картошка на электроплитке поспевала.

– Брось куртку на койку. Ночью ею укроешься, если похолодает, - Юра увидел, что Камилл оглядывается, куда бы повесить одежду.

Через некоторое время хозяин слил в раковину воду из котелка и вывалил дымящуюся картошку в эмалированную миску. Еще с высокой полки достал стеклянную банку с огурцами и похвастался:

– Сам мариновал!

Камилл между тем открыл все четыре банки килек, отодрал на горлышке одной из поллитровок алюминиевую крышечку, и незамысловатое, но доброе застолье взяло старт. Ребята с удовольствием опрокидывали стаканы, хорошо закусывали, но под конец хмель взял их обоих. Закусив хрустящим огурцом очередные полстакана, Камилл откинулся на спинку кресла, в которое посадил его хозяин, сам устроившийся на табуретке, и прикрыл в сладкой истоме глаза. Он чуть было не ушел в дрему, как вдруг обратил внимание на то, о чем говорил опустившийся локтями на стол Юра.

– …а я вылез из-под стола, пробрался в комнату, откуда вывели отца, и залез под кровать. И лежал там не шевелясь, и не шевельнулся даже когда услышал, как причитает мать, выкрикивая мое имя. Потом ее, видно, ударили и забросили в машину. Я слышал ее сдавленные стоны и плач маленькой сестренки. Отца не было слышно, его, должно быть, лишили сознания раньше или уже увели со двора. Я так и не знаю ничего об их судьбе, знаю только, что всех финнов вывезли с перешейка и высадили на новой границе. Люди говорили, что некоторых мужчин увозили в Россию и там расстреливали. Мать и сестренка, может быть, живы, да как узнаешь. Вроде недалеко до Финляндии, но границу дюже охраняют…

Камилл, сон которого прошел, с удивлением отметил, что Юра, до того изъяснявшийся чисто, вдруг стал говорить по-русски с сильным акцентом, хотя и демонстрировал хороший словарный запас.

– Так ты финн, - не то, чтобы спросил, а скорее ответил сам себе Камилл, потом добавил: - Ты хорошо знаешь русский язык.

Но не упомянул, что во хмелю у его нового знакомого появился сильный акцент.

– Да финн, хотя по паспорту русский. А язык я знаю, потому что в армии служил, потом в Архангельске на заводе работал.

– А в детстве по-русски тоже знал? – спросил Камилл.

– Это смотря в каком детстве, - отвечал Юра. – В свободном довоенном детстве не знал, конечно, ни слова. Когда сбежал от выселения, то попал в детдом в Петрозаводске, где поначалу были только финские дети. Нас эвакуировали на Урал и разбросали по разным приютам. На финском между собой разговаривать запрещали, наказывали лишением обеда, но мы все равно тайно общались на родном языке. По настоящему меня зовут Юханом.

– А на Карельском перешейке совсем финнов не осталось?
– спросил Камилл, увидевший в этом Юхане собрата по несчастью.

– Не знаю, но здесь, в Териоках, наших никого нет. В Куоккале один старый финн живет, он, как и до войны, охранником на старой даче служит. Его все так и называют - Охранник. Ему, наверное, больше ста лет.

Камилла опять стал одолевать сон. Он сладко зевнул, и Юхан сразу отреагировал:

– Все, давай спать! – и стал доставать из-за шкафа раскладушку.

Назавтра проснулся первым хозяин каморки и стал прибираться. Встал и Камилл, умылся под краном во дворе, прошелся по заросшим травой дорожкам, поеживаясь от бодрящей прохлады. Юхан между тем вскипятил чай и поставил на стол тарелку с пряниками и ту же банку с маринованными огурцами. Камилл увидел самодельный турник и начал подтягиваться, когда его позвал Юхан, непонятно произнеся:

– Попьем чаю и будем ждать.

После вчерашнего, как обычно, есть не хотелось. Огурцы пришлись кстати, а после них сладкий чай с пряниками не пошел.

Ребята начали было беседу за жизнь, как в дверь кто-то стал карябаться.

– Это прибежала собачка от Охранника, - как о чем-то само собой разумеющемся сказал Юхан.

Камилл с трудом соображал, кто такой охранник, но все-таки вспомнил вчерашний рассказ Юхана.

– А чего это она…, - начал он.

Юхан между тем нагнулся к песику и пошарил у него под шеей.

– Есть письмо!
– он развернул маленький листок бумаги. – Ага, Охранник зовет тебя в гости, слышишь?

– Как это! – удивился Камилл. – Откуда он меня знает.

– Он все знает, - произнес обыденно Юхан, протянув Камиллу клочок бумаги, на которой было написано карандашом «Юхан, приходи сейчас ко мне вместе с твоим гостем».

– Так это он не меня зовет, он обо мне ничего не знает, - рассмеялся Камилл. – Ты, наверное, ему вчера сказал, что у тебя гость.

– Да ничего я ему не говорил, - несколько раздраженно произнес Юхан, поставив перед собачкой-почтальоном жестянку с недоеденной килькой. Пес быстро вычистил жестянку, благодарно виляя при этом хвостом, потом облизнулся, топнул задней лапкой, издал короткий лай и воззрился на Юхана.

– Все, надо идти, - так истолковал Юхан поведение собаки.

Пожав плечами, Камилл молча накинул на плечи куртку и вышел на улицу вслед за Юханом. Поначалу они более часа шли под высокими соснами по обочине приморского шоссе, редкие автомобили обдавали их запахом бензина, особенно приметным в чистом утреннем воздухе, пропитанном запахами хвои и соленых вод Залива. Потом бегущий впереди пес свернул на едва различимую тропинку, заросшую высокой и все еще мокрой от росы травой. Так они дошли до высящейся за плотным дощатым забором большой двухэтажной дачи с резными наличниками. Войдя через оказавшуюся открытой калитку во двор, в котором были разбиты незамысловатые клумбы, мужчины ступили на посыпанную белым песком дорожку. Дача, несмотря на относительную ухоженность, казалась безлюдной, окна первого и второго этажей были закрыты ставнями. Когда дорожка завернула за угол, Камилл увидел одноэтажный домик, сложенный из сосновых бревен и крытый дранкой, осевший, но крепкий. Собачка затявкала, весело виляя хвостом. Юхан открыл дверь, на которой висели кованные железные кольца, видно весьма давнего происхождения, и вошел сам, кивком велев Камиллу следовать за ним. Они оказались в небольшой прихожей, где стоял приземистый некрашеный шкаф и табуретка перед небольшим квадратным столом – все три вещи имели очень прочный надежный вид. Такого же обличья дверь с низкой притолокой была приоткрыта, и гости прошли в нее.