Чтение онлайн

Мужик стал энергично чесать затылок, шевелить губами и закатывать во внутрь черепа глаза. Судя по всему, — пошла у него в голове напряжённая умственная работа.

Наконец подсчитал-прикинул. И — кивнул головой. И — махнул рукой:

— Согласен.

— Ну вот и чудно, брат, так тому и быть, — искренне обрадовался Виктор тому, что мирно сумел договориться, что не пришлось применять тупую экспроприацию с использованием фронтовой авиации и тяжёлой артиллерии.

И подумал, вот ведь есть же ещё на свете белом приятные в общение, всегда готовые пойти навстречу люди. Бурята.

— Однако, как с документами быть? — вдруг заволновался отзывчивый человек. — Оформление всяко-разно.

— Заявишь, что украли, — посоветовал ему Виктор простой как дверь выход.

— Однако, искать будут.

— Пусть ищут. Найдут, — вернут. Хуже тебе и детям твоим от этого ведь не станет? Так?

— Так, однако, — согласился бурят.

На том и сошлись окончательно.

И Виктор тут же ему всю обговорённую сумму и отслюнявил. Вручил. Мужик трижды деньги пересчитал — оно и верно, денежки они счёт-то любят, засунул их куда-то глубоко — оно и верно, подальше положишь, поближе возьмёшь, и обалдевший от неожиданного прибытка побрёл куда-то прямо в чисто поле. Приминая лаптями звенящий от октябрьских ночных минусов забайкальский ковыль.

Виктор его, конечно, окликнул, подвезти предложил, но тот только головой отрицательно замотал и очень скоро исчез в темноте.

— Ещё замёрзнет чего доброго, — подумал Виктор вслух.

— Не замёрзнет, командир, он здесь дома, — успокоил его Японский Городовой.

— Дома, — согласился с разумным доводом шестьдесят девятого Виктор, — да и приподнялся мужик… На радостях дойдёт. Дойдёт-дойдёт, куда денется.

Успокоился, переключил канал, и тут же своему японскому китайцу приказал:

— Зови Лётчика, ставьте запаску, — будем грузиться на эту развалюху. По мне, лучше плохо ехать, чем хорошо пешкодралить.

— Это точно, командир, — согласился с ним Городовой и рванул с места. По-молодецки. На кривых своих, генетически под вспученные от сырых трав пузяки степных лошадей заточенных, ногах.

Ну а Виктор, — никаких военных академиев (а тем паче, Высших офицерских курсов «Выстрел») сроду не кончавший, но по знанию стратегии-тактики иным штабным полководцам сто тысяч трупов форы дававший, великий Чапай всех времен и народов, комдив наш дорогой Василий Тачаныч, на месте остался. И глянул со своего априори высокого командирского высока зорким, а в некоторые мгновения, слава богу, и прозорливым, взглядом туда, куда предстояло держать ему вскоре свой путь, и куда предстояла ему вести своих людей. Туда. На восток. На самый восток. На окончательный.

Но ничего в той стороне он в ту минуту не разглядел. Только кое-что проинтуичил. Внутренним своим глазом. Тем самым — прозорливым. Прозапасным.

А этими же двумя, которые в такое время, когда ночь не при луне, а луна не при делах, на то только и годны, чтобы, согласно русской народной поговорке, подвергнуться за ненадобностью выкалыванию, — ничего.

В ночной непроглядной мути, восток сейчас был для этих примитивных смотрелок только тем, чем и должен был быть он в мути непроглядной ночной одной из четырёх сторон тьмы.

И в этой тьме вообще, Виктор не увидел ничего кроме тьмы в себе. То и почуял. О том и сказ.

И вспомнился ему тогда один из самых его тревожных чёхов — северной страны хайку:

Это глупец во всём всегда везде уверен. Виктор же, богу акбар, отродясь ни в чём уверен не был. Даже в себе. И в себе — особенно.

Тем и спасался.

Мягко говоря.

Мысли ну никак не могли быть длиннее лучей дальнего света.

Мысли обрывались на границе отвоёванной прыгающим светом полосы.

А за этой самой перепаханной лучами нейтральной серостью, ночная дорога была темна.

По настоящему темна. По взрослому.

И там, в этой тёмной зоне, пряталось от фар до поры до времени пугливое будущее.

Будущее, было неясно.

Ночная дорога была темна…

Это так. Ночная дорога была тем…

Ну и пусть была она темна. И пусть была она ночной. Но зато она была дорогой.

Не сказать, чтоб весело, неслась где раздолбанная, а где ничего так, взлётная эта тягомотина по этим американским, которые русские, горкам. Скакала — перекати-поле — перевали-гору — роллинг — туды их мать! — стоунз в направлении обещавшего быть мутным рассвета. Обещавшего быть мутным, но обещавшего быть, — обещавшим случиться там, на невидимом пока месте разреза ночидня.

Впрочем, дорога была лишь частью родной вселенской кромешности. Всё остальное пространство, видимое сквозь обстрелянное подколёсным щебнем — в нескольких местах до паутин — стекло, плотно, под завязку, заполняли неподвижные свинцовые облака, в низинах — вперемешку с просроченной сгущёнкой тумана. И ещё — что-то бесконечно тёмное по сторонам. Наверное, лес. Наверное… Да никаких сомнений! Тайга. И — ёханый бабай! — тут сразу мысль из под колёс: как это Гитлер-то Россию загибать собирался, когда б даже и Москву взял с перепугу, если она, Россия, и есть сплошная вот эта вот тайга. На пятачке белорусского полесья мужички три года партизанили-шалили не справилась с ними хвалёная эсэс. Обломилась. А Сибирь, та сто пять Германий проглотила бы на раз и не поморщилась. Сплошная тайга. Не море океан. И горы волнами. Девятым валом. И никаких дорог. Кроме этой. Да и та…

Кстати о дорогах.

Виктор, когда машина в сто первый скакнула козликом на очередной выбоине, не выдержал, чертыхнулся и обратился мысленно о наболевшем к кому-то, ему только одному известному: «Не, ну, слушай, кто так дороги-то мостит? А? Такие, блин, дороги понапридумывал! Такие… Вот помнишь в той же самой Германии… Дороги. Помнишь? Ну вот. А чего ж тогда! Все печёнки-селезёнки поотшибал нафиг. Мог бы подсуетиться, мог бы двумя абзацами выше обронить ненароком, что, дескать, летом на этом участке трассы, по всему видать, ремонт производился. Силами комплексной бригады ДСУ-18. И всё такое. Мог бы? Не чужой же человек… Мог бы. Мог. Тебе мелочь, а нам мы как полегчало.

Но это ещё ладно, это ещё всё как-то пережить можно, но вот кто ж так пишет? А? Это… Это… Вааще! Послушай, так же нельзя. Дорога у тебя — лишь часть, понимаешь, вселенской кромешности. Неподвижные свинцовые облака с чего-то там у тебя вдруг на асфальт попадали. И сгущёнка тумана у тебя зачем-то прогорклая. Где ты, вообще, здесь туман-то увидел? Ну и это перетерпеть можно. Авторский, так сказать, домысел. А вот стиль! Ну что за убогий такой стиль? А? Что это за дела такие, ей богу?! Нет, так не пойдёт! Эй, ты, слышишь! Слог твой, доложу я тебе, неряшлив. Лексикон беден. В итоге что? В итоге — бред. И я сам у тебя в итоге выхожу каким-то просто солдатиком оловянным. Стеклянным. Деревянным. Исключительным…»

Обратился он так не понятно к кому, а едва сошла на многоточие его тирада, через секунду-другую прямо над полотном дороги на чёрном экране ночи загорелись вдруг ему в ответ такие вот огненные словеса: «Мне-то со стороны, наверное, лучше видно, какой ты есть на самом деле».

«Видно ему! — ахнул про себя, увидев о себе, Виктор и кулаком тёмному небу погрозил: — Ну, подожди индюк надутый! Дождёшься! Покажу я тебе, как дрянь всякую обо мне писать!»

Только на небе тут же вновь ему в ответ спокойно так огненной кириллицей титры бегущей строкой пошли: «Никому не дано писать так, чтоб всякая его строка могла быть вменена в качестве цитаты. Конец цитаты».