Чтение онлайн

Правда, кое-где в эту пыль были воткнуты вверх щетиной сухие пучки серо-жёлтого безлистого кустарника, усыпанного откровенными шипами. Да ещё: пейзаж местами украшен был огромными - в четыре - а то и выше - человеческих роста кактусами-кривляками.

Конечно, уродами выглядели эти суккуленты-великаны, но именно на их колючках-дрючках висели эти обворожительные звёзды. Как шары на новогодних ёлках.

Виктора пробил озноб.

Si, como no?

Да, да - оно: к арматурной сетке, сплетённой из линий, проведённых от звезды к звезде, присобачена была эта мексиканская сельва-мечта, - эта песчано-бежевая муть, наполненная горькими песнями, слетевшими с высохших губ давно сожжённых трав, - эта ночь-тоска, цвета подлого шороха-предателя, отражённого в осколке из-под джозе куэрво, - эта колкая невидаль, чьи не целованные трещины омыты слезами мескалевого червя, настоянными на палёной шерсти тенеоборотня...

Madre de Dios!

Por que?

Por que?"

– - Что это за книга, - прервал Виктор Йоо.

– - Вложения Второго Порядка, - посмотрела Йоо название на обложке.

– - Как-как?!
– не поверил Виктор своим ушам.

– - Вложения Второго Порядка, - повторила Йоо.

– - А автор кто? Случайно не Пелевин?

– - Нет, - проверила Йоо, - какой-то Сердюк.

– - Сердюк?

– - Да. А что, знаешь такого?

– - Да нет... Впрочем, знавал я одного Сердюка. Давно, правда, это было. В больнице с ним лежал. Было дело... В одной палате... Нормальный мужик, хотя и псих, конечно. Вернее косил под психа. От призыва. А так, вообще-то, нормальный... Утверждал, что сердюки - это украинские самураи и всё хайку учил меня, помниться, сочинять...

– - Это стишки-то японские?

– - Ну да... Стишки. С тех пор это дело в привычку у меня вошло. Иногда даже ничего так получается. Намедни вот сочинил одно... Представь такой фрэйм: за мятой шторой качнулась косая тень сломанной ветки... За шторой качнулась - тень ветки. Видишь? За мятой - косая - сломанной. Здорово, правда? Как представлю себе эту картинку, так бошку сразу сносит и выть хочется. Думаю теперь вот специально какой-нибудь романчик наворочать, чтобы это хайку в него вставить.

– - Не облом будет ради двух строчек роман писать?

– - Ради трёх...

– - Ну, трёх.

– - А что? Это нормально... Роман ради трёх строчек. Оправдано. Я вот, например, одного чувака знавал, программиста-очкарика непутёвого, так он как-то сварганил мимоходом одной левой медиа-проигрыватель под Окна... Winamp называется, может слышала?

– - Угу.

– - Так вот, представь, написал он эту программу в семь мегабайт живого веса только ради того, чтобы вставить в неё одну ключевую фразу - "Winamp whips the llama's ass".

– - Винамп... надирает ламе задницу?

– - Ну. Есть в Чикаго такой знаменитый уличный музыкант - дядюшка W-W, в миру - Уэсли Уиллис. Это, вообще-то, из его строчки песня. Про ламу...

– - И что, парень только для этого над прогой горбатился?

– - Да. Только для этого.

– - А зачем?

– - А по приколу.

– - По приколу? Так бы и сказал сразу, что по приколу. По приколу - это кул. Я заметила, что всё самое рульное по приколу делается. Как вот эта вот книжка.

– - А, вообще-то, ты где её взяла?

– - Вообще-то? Вообще-то, у Ли в сидре.

– - У Ли?

– - А чего удивляешься. Это ты у нас - чукча-писатель, а китаец, может, по жизни читателем был.

– - Возможно...

– - А ничего книжица. Только ты мне, Пелевин, вот что объясни, как это так круто получилось, что в ней всё заранее было описано. Как ты вместо нужной четвёрки ненужную тройку выбросил. И как мы хоть и в Мексику попали, но не Туда, Где Пещера, а много севернее. И про то, что мы в поисках ночлега по старой железке будем пиликать, вдоль этой чёртовой каменной гряды. Как это всё получается? Ты понимаешь?

– - Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось... Но может присниться. В любой момент и без особого напряга.

– - Да ну тебя.

– - Просто так устроен этот мир: кто-то кому-то должен о нас рассказывать. Я же тебе уже объяснял. Пока эта коммуникация осуществляется, мы с тобой существуем.

– - А если не осуществляется, то нас с тобой, получается, и нет?

– - Получается.

– - И что? Что ли на самом деле мы не существуем? Не живём? Да?

– - А что есть жизнь? Вот ты... Вот ты, что ты знаешь о жизни?

– - Что оказалось длинной... Но это гон. На самом деле она короткая. Поэтому-то жизнь и live, - на запись в студии нету врмени... Пинок под зад и ты уже на сцене.

– - Ну да...А сама жизнь, по твоему, что это такое?

– - Чего ты ганджой-то барыжишь!? Жизнь - это... Это жизнь! Жизнь это... это...Ну, а сам-то знаешь?

– - Я?
– Виктор задумался, - Не знаю. Хотя... Я тебе так отвечу. Однажды, когда я пребывал в весьма ещё юном возрасте, матушка привела меня на озеро. И разрешила побродить по воде. Ну, как положено, заинструктировала, чтобы далеко от берега, ни в коем разе не отходил. Я, в общем-то, и не собирался. Я был послушным мальчиком. Вот. Стал я, значит, бродить себе по воде, яко по суху. Ну, там головастиков прутиком пугать принялся, как водиться. И ничего беды не предвещало. Но вдруг ноги мои в одном месте начали скользить по илу и стал я скатываться в глубину. Не сразу - бултых, а потихоньку, потихоньку... Всё глубже и глубже...Кричать я почему-то не стал... Не знаю почему. Стрёмно что ли было... Люди кругом как бегемоты плещутся, мама носом в Хемингуэя уткнулась, небо голубое, солнышко сияет, всё такое. А тут я вдруг заору... Не такой я, наверное, ребёнок был, чтобы орать чуть что... Не любил я других напрягать. Понятно, что глупость, конечно. Если обстоятельства так вот смертельно... Но я ведь не знал тогда, что я не бессмертный. Поэтому страха не было. Чувство самосохранения совсем у меня тогда ещё, видать, не развито было. Домашний ребёнок...Ну не знаю... Но вот так вот. Стал я, короче, тонуть потихоньку... вода уже до рта дошла... уже до носа... Ещё чуть-чуть и было бы... Какая, ей богу, была бы потеря для русской словесности. Шучу. Ну вот. Уже я почти утонул, но тут вдруг попался мне под ноги камень. Я как-то так на него... Зацепился, в общем за этот голыш. На носочки привстал, вытянулся весь, голову задрал, дышу носом... Живу. И стараюсь не двигаться, - камень скользкий, того и гляди, соскользнёшь в бездну. Вот так вот.

– - Это ты всё к чему?

– - Так я о жизни же тебе. Для меня жизнь это и есть стояние на том самом камне. На носочках и задрав голову.

– - Понятно... А как...

– - Смотри, Мурка с Дюком возвращается, - прервал Виктор Йоо, и помахал рукой Мурке. Мурка махнула ему в ответ.

– - Чего-то быстро она, - удивилась Йоо.

– - Что ты хотела, - всё же профи.

Мурка и собака спустились с насыпи к костру. Леди грациозно. Доберман кубарем.

– - Ну чего там у нас, Марь Васильевна, на сегодня имеется?
– спросил Виктор, подавая Мурке кружку с кипятком.

– - В километре отсюда будка смотрителя, - сделав пару глотков, начала докладывать Мурка - Сидит там один сморчок. Больше по привычке, наверное, сидит. Саму дорогу-то уже лет сто, поди, как закрыли. А он всё смотрит за своими милями.

– - И что, у него можно заночевать?
– спросил Виктор.

– - Все не влезем, - отрицательно закачала головой Мурка.
– Будка у него чуть больше собачьей. И вонючая к тому же. Варанов он там потрошит и чучела на продажу набивает. Всё это дело, доложу вам, - не "Шанель". И даже не "Красная Москва". Дюк и тот заходить туда не стал. Побрезговал. Ну его на фиг там ночевать. Не комильфо... Но, знаешь, этот кабальеро мне одну местную гостиницу отрекомендовал. "Большой Бен" называется. Тут, говорит, поблизости. К югу от железки за дюнами проходит шоссе старое. Бесплатное. И у этого шоссе, стало быть, и стоит этот мотель. Вроде как для дальнобойщиков. Три-четыре километра ходу. Это, Витенька, вариант. Час потратим, зато как белые люди заночуем. Ну? Что скажешь? Или посреди прерии упадём?

– - Пелевин, пошли, а, - попросила Йоо.

И Виктор согласился. Воевать нужно с комфортом. Если выдаётся тебе такая возможность.

А всё, что приключилось дальше, было похоже на страшный сон.

Или на страшное кино.

ИЗ ЗАТЕМНЕНИЯ.

Внизу экрана надпись: "ПОЛТОРА ЧАСА СПУСТЯ".

ЗАТЕМНЕНИЕ.

Мы слышим упругий ЗВУК стремительно пролетевшей летучей мыши.

ИЗ ЗАТЕМНЕНИЯ.

НА ВЕСЬ ЭКРАН: горит грубо выкрашенная в красную масляную краску обычная электролампочка. Она заляпана ОСТАНКАМИ ночных МОТЫЛЬКОВ. Свет её неровен, он подрагивает, - создаётся впечатление, что лампочка вот-вот, как это обычно и бывает, в последний раз вспыхнет ярко и погаснет уже навсегда. Но этого не происходит. Лампочка всё мигает и мигает. Эти тревожные вспышки и ожидание ЧЕГО-ТО начинает нас понемногу раздражать. Но когда наше нетерпение достигает крайней степени, камера, наконец, отъезжает. Мы видим, что лампочка - часть коряво выведенной надписи. Мы можем прочитать эту светящуюся вывеску. На ней разноцветными лампочками выведено - "BIG BEN".