Чтение онлайн

Мариус вспомнил, как его гнали сюда, захватив после ночлега у реки Ларсы. Его не били. Над ним не издевались. Для трех оборванцев, его пленивших, Мариус одновременно и существовал, и нет. С ним не разговаривали. Его многократные обращения на чистейшем ренском игнорировались. Его лишили Теленка и вынудили плестись шагом по жаре. Но как только он выбился из сил и запросил отдыха, вся троица, как по команде, не глядя на пленника, спешилась и устроила привал, во время которого перекусила. При этом пленнику бросили лишь корочку хлеба.

Мотивы такого поведения Мариусу вскоре предстояло узнать.

Направляемый в большей степени толпой, чем своим почетным эскортом из трех обтрепанных всадников, Мариус был выведен за пределы поселка и оказался перед круглым холмом. Возвышенность эта, как бородавка, вырастала из удручающе однообразной серой каменистой пустыни, которая заполнила собой весь мир. Зацепиться глазу было совершенно не за что. Раскаленное солнце совершало невозможное, продолжая иссушать эту забывшую влагу землю до гранитного абсолюта.

Присмотревшись, Мариус заметил, что круглый холм — явно рукотворен и сложен из тех же серых камней, что и жилища аборигенов, только здесь работа была куда более тонкой. Кто-то постарался тщательно пригнать камень к камню, а неизбежные щели затампонировали землей. "Зачем, интересно, они нагородили эту гору?" — рассеянно подумал Мариус.

Многолюдная процессия остановилась, не дойдя до холма лиг сто. Из толпы выделился рыжебородый коренастый мужик с лицом, изъеденном чем-то вроде оспы, и в просторном балахоне цвета бурды с молоком.

— Я спрошу у Матери Мерданов, как нам поступить! — громогласно объявил он.

— Ступай с Богом, достопочтенный Губерт! — раздались напутственные возгласы.

И Губерт, которому так же шел титул «достопочтенный», как индюку — галстук, снял шапку и вдруг непостижимым образом просочился внутрь холма. Пораженный Мариус присмотрелся, затем присмотрелся внимательнее — но все равно не увидел никакого входа. Пока он размышлял о чудесах, Губерт, как мышь из невидимой норки, вновь выпрыгнул на свет божий.

— Матерь повелела явить ей чужеземца! — рявкнул он с непонятным Мариусу пафосом.

— Исполни, Губерт! — добродушно отозвался бас из толпы.

Блондинистый юноша, один из конвоиров, подтолкнул Мариуса в спину — весьма деликатно, надо сказать.

— Послушайте, люди добрые! — попытался Мариус отчаянно воззвать к толпе, но тут уж получил от юнца основательный тычок пониже спины. И, покорившись судьбе, поковылял к холму, успев услышать удивленный возглас: "Слыхал, кум, как по-нашему разумеет?"

Один из камней, положенных в основание холма, выделялся своей высотой. Поравнявшись с ним, Губерт вдруг скрылся из виду. И только тут Мариус увидел хитро замаскированный вход. Камень-то не был, оказывается, частью холма. Между ним и холмом оставался зазор в целую лигу шириной. Мариус протиснулся в эту щель и увидел еще один узкий проход. Система становилась понятной — маленький лабиринт, вход в который был настолько незаметен, что для непосвященного, можно считать, вовсе не существовал.

Протиснувшись через шесть коридорчиков лабиринта, Мариус оказался, наконец, во внутреннем помещении. Он затравленно огляделся. Темно. Душно. Воняет кислой капустой, гнильем и черт знает чем еще. Все устлано роскошными шкурами. Дьявольщина, откуда здесь шкуры? На всю громадную пещеру — один маленький светильник, да и тот мерцает в дальнем углу, розоватыми лучами освещая две фигуры. Первая — каменная. Бог Рагула в святотатственной позе — со скрещенными руками, спиной к своим чадам. Испуганный Мариус молча прочел коротенькую молитву.

По всем канонам, Рагула должен стоять лицом к людям, простирая руки над головой — как бы источая миру солнечный свет.

Вторая фигура была чуть более живая. У подножия каменного Рагулы, в сером базальтовом кресле, устланном оранжево-черной шкурой, восседала старуха. Ее застывшее лицо коричневого цвета выдубили годы и изрезали морщины, глубокие, как траншеи. Можно было подумать, что старуха родилась одновременно с камнем, на котором покоилось ее тучное тулово, и только с гибелью этого камня отойдет к праотцам. У подножия кресла копошилось странное существо, в котором Мариус скорее разгадал, чем опознал девчонку лет четырнадцати.

— Я привел его, преподобная матерь! — сообщил Губерт.

Старуха с трудом приоткрыла глаза и цепко, хищно посмотрела на Мариуса. Взгляд сверлил, выворачивал наизнанку. Мариусу стало так плохо, что, предложи ему кто-то превратиться в самое мерзкое из насекомых — и он согласился бы моментально, и тут же забился бы в самую узкую щель, лишь бы ускользнуть от страшной старухи.

— Подойди! — скрипучим голосом властно приказала бабка. Душа Мариуса кричала: "Стой, дурак!" Но тело уже выполняло приказ. Мариус сделал шаг к креслу. "Правильно, мессир!" — одобрил Любовник. — "Никогда не надо ссориться со старшими!"

И вот Мариус — прямо перед каменным креслом. Копошащееся создание, попискивая, шмыгнуло в сторону. Вытянув руку, старуха ощупала лицо Мариуса. Того чуть не вырвало — но он из последних сил сдержался. Рука преподобной Матери оказалась сухой и шершавой. Она царапала, как шинель.

— Рен! — заключила она.

— Отвечай матери! — верноподданически взвизгнул Губерт.

— Не надо! — раздался скрипучий усталый голос.

Воцарилось молчание. Девчонка всхлипывала в углу, недовольно бурча.

— Он рен, — повторила старуха. — Если захочет и сможет, пусть станет нашим.

Губерт, явно озадаченный, переваривал приговор.

— Но ведь он должен чтить Бога истинного! — возразил он.

— Спроси его, — велела Матерь, закрывая глаза и погружаясь в свой вечный транс.

— Ты чтишь нашего Бога? — сдвинув брови, осведомился Губерт.

— Чту! — облизнув губы, дрожащим голосом подтвердил Мариус. Еще бы не чтить!

— Ты хочешь стать мерданом? — продолжал спрашивать Губерт.

Мариус задумался, и Губерт тут же использовал паузу в своих интересах, воскликнув злорадно:

— Видишь, преподобная Матерь, он сомневается! Матерь приоткрыла один глаз и отчеканила:

— Рен, попавший в земли мерданов, должен либо стать мерданом, либо умереть. Никто в Рениге не должен знать, где живут мерданы. Таково пожелание Рагулы Истинного.

Вновь молчание. Вонял светильник и копошилась девчонка.

— Должен ли я, возлюбленная Матерь, возвестить твое решение народу? — подчеркнуто почтительно спросил Губерт.