Чтение онлайн

И однажды ночью случилось чудо. Все услышали долгожданный шум дождя. Вода лилась долго, щедро, и от земли шел живительный запах. Настало утро, а благодатный дождь все еще падал на поля. И люди вновь запрягли волов, схватили плуги, взбороздили землю и бросили в нее семена. Сердце — как земля: оно легко оживает.

Опять зазеленели всходы, казалось, они рады появиться там, где их так ждут. Дождь лил не переставая много дней. Все шло хорошо. Велики чудеса богородицы!

Но страдания, голод и смерть посылает само небо. Тучи снова исчезли, земля высохла, и все живое стало гибнуть.

Потекли томительные дни ожидания. Однажды вечером Симон Роблес пошел на скотный двор и долго смотрел на овец. В прошлом году их и резали, и продавали — думали, не скоро придется их снова трогать. И вот теперь осталось меньше пятидесяти пар, а дожди кончились.

Неужели суждено всех зарезать? Неужели не будет и шерсти для одежды? Симону стало жаль овец; они тихо лежали на земле и ведать не ведали о своей участи. Потом он пошел на псарню и посидел с собаками. Они отощали от голода и все же, завидев хозяина, приветливо замахали хвостами. Ванка ощенилась еще два раза, но всех щенков утопили. Бедная Ванка! Что ж, иначе нельзя.

На следующий день Симон оседлал Рассеки ветра — теперь кличка подходила коню еще больше, до того он отощал, — и отправился на пастбище. Тщетно проискал он весь день свою корову — ее как не бывало. Дело ясное: наступили скверные времена. Он вернулся домой мрачный, словно туча.

Но надежда не уходила. Небо как будто нарочно дразнило людей и могучую, жаждущую землю. Опять несколько дней шел дождь. Умирающие посевы ожили, посвежели и попытались подняться. Но боролись они недолго. Воды не хватало, и они сдались. Симон поставил в углу, на чердаке, большой кувшин и два огромных горшка. Медленно, словно совершая ритуальный обряд, он наполнил их пшеницей, викой и маисом, тщательно накрыл циновками, поглядел на полупустые ящики, спустился вниз и сказал Хуане:

— Я отсыпал семена.

Хуана поняла и пришла в такое отчаяние, что ее слез хватило бы на все поля. Но она продолжала хлопотать у очага, плотно сжав мясистые губы, и лишь сказала:

— Хорошо.

И потянулись нескончаемые, гнетущие дни засухи. Страдали не только люди и животные. Томилась и гибла вся природа.

Ветер свистел над пуной, унося облака, вздымая пыль, и пел заупокойные псалмы в сухой листве деревьев. «Дождя!» — плакала высыхающая струйка на дне глубокого русла. «Дождя!» — вторили прибрежные кусты, судорожно скрючивая ветки. «Дождя!» — хором стонали взъерошенные травы, желтые, как земля. До каменного господского дома долетел этот голос. «Дождя!» — повторяли, глухо шелестя, листья строгих эвкалиптов, окружавших усадьбу…

Ослепительное солнце сверкало в синем небе. Все жили, точно под стеклянным куполом, и это было бы красиво, если бы земля не стала такой страшной. Ущелья и горные склоны, холмы и низины посерели от сухой травы и обнаженных деревьев.

А вечный ветер поднимал столбы пыли и уносил облака бог знает куда, за дальние горы. Вечное солнце палило землю от зари до зари. И от зари до зари бездонное небо смеялось над бедой.

Ночи стали бесконечными, черными, как бездна. Стопал ветер, разнося запах пыли и трупный смрад. А когда над увядшими или оголенными деревьями всходила луна, казалось, что за ней движется сонм призраков.

Ночами стояли холода, и засеянные земли стали бурыми, как одеяла. В растрескавшихся бороздах, где раньше зеленели ростки, не осталось ни былинки.

Люди и животные бродили, еле дыша, по серым, печальным полям. Они стали костлявее деревьев, беспомощное сухой травы, меньше раскаленных камней на дне русла. Но глаза не угасли; равнодушно сверкало небо, а взоры людей светились величием и болью. Из этих глаз глядела несдающаяся жизнь.

Шло неумолимое время, и становилось все хуже. Вода сочилась тонкой струйкой по самому дну расщелин. Дон Сиприано не хотел строить запруду, чтобы полить свои поля. Женщины бродили по высохшим руслам речек — искали воду на каменистом дне. Все знали, что пониже, на берегах Яны — там, где прежде зрели апельсины и кока, — люди убивают друг друга за глоток речной воды.

Однажды дон Ромуло сказал дону Сиприано:

— Сеньор, быть может, правительство…

— Правительство? — злобно прошипел дон Сиприано. — Не знаете вы, что это такое. Оттуда, из Лимы, все выглядит иначе. Я там бывал. Помню, разразился голод в Анкаше, а они и пальцем не шевельнули. Если субпрефект не совсем скотина — наверное, уже доложил правительству. Держу пари, что они ничего не сделают…

После этой отповеди дон Ромуло замолчал, разумеется, продолжая закручивать усы.

Между тем Симон послал сына к Мартине, а потом был у них такой разговор:

— Она не хочет идти… Режет овец. Пшеницы у нее нет. Говорит, пора уже Матео вернуться…

— Вернуться! Ну и глупая баба! Отнеси-ка ей алмуд пшеницы…

Скот сломал все ограды — зачем они были нужны? — и слонялся по огородам, жадно обнюхивая землю. Прежде животные наелись бы тут до отвала. Теперь же, поискав хорошенько, они поняли, что на огородах еще хуже, чем в поле.

Коровы мычали. Им казалось, что вдали что-то зеленеет, и они спешили туда, и все шли и шли, а зелень отступала все дальше, за последние гребни гор. Приходилось тащиться обратно; рога их были опущены еще ниже, а ребра еще сильней выступали под вялой, землистого цвета шкурой.

Непоседливые козы — их у дона Сиприано было немало — взбирались на большие камни и оглядывали окрестности шальными глазами. Легконогие и ловкие, они ухитрялись хоть изредка полакомиться пучком сухой травы, оставшейся в трещинах камней. Но чаще они просто смотрели сверху на то, как огромна беда.

Овцы — они не такие расторопные — брели вдоль по тропам, обнюхивая землю. Беспокойное конское ржание отдавалось в скалистых вершинах, а отощавшие собаки свирепели и яростно лаяли. Они лаяли на горизонт, на небо, на любую тень.

Голод грыз желудки алчными, беспощадными зубами. Крестьяне все чаще ходили в усадьбу. По совету дона Сиприано они как можно бережливее расходовали припасы, но уже ничего не оставалось. Конечно, тем, кто пришел из Уайры, было хуже всех. Индеец ненасытен во время пирушки, но когда еды не хватает, он может обойтись немногим. И все же то малое, что они получали, подходило к концу. Пеоны стали поглядывать на пришельцев с недоверием. Никто уже не помогал им. Всех злило, что они вечно шляются по полям.

Когда собиралось слишком много попрошаек, дон Сиприано отказывал наотрез:

— Нет, ничего нет, самому не хватает.

Потом подзывал кого-нибудь одного, украдкой, втайне от других давал ячменя и говорил, подчеркивая, что особо отличает его от остальных:

— Никому ни слова. Только тебе даю…

Хитер был этот дон Сиприано.

Но просящих становилось все больше, и хоть дон Сиприано был человеком не робкого десятка, он испугался и перестал помогать. Его донимали просьбами, молили, плакали, но он отказал всем.