Чтение онлайн

— Вот так… Одним махом… — кричала она.

Было уже поздно. Дамиан и Манью, погоняя овцу, вернулись в свою хижину. Мальчик нес вязанку хвороста и немного воды — все, что набралось по капле за день в тыкву, поставленную у камня. Огонь запылал в очаге, и на противне вновь покрылись загаром зерна пшеницы. Сон пришел быстрее, чем в прошлую ночь, а может статься, собака и мальчик выплакали свое горе.

И так день за днем. Донья Канделария вечно с кем-то спорила и воевала. Пшеница подходила к концу, а ни Мартина, ни Матео не возвращались. Однажды ночью Манью вдруг вскочил и яростно залаял. Послышался глухой удар палки. Пес взвизгнул и умолк. Потом заблеяла овца, и кто-то быстро пошел прочь от хижины. Дамиан, чуть живой от страха, выглянул посмотреть, что случилось. Было темно. Вдали раздался чей-то голос. Мальчик поискал Манью. Тот лежал на земле и еле дышал. Дамиан прижался к собаке и ждал, когда вернется к ней жизнь. Он ничем не мог помочь, только нежно гладил пса и тихо, чтобы не услышали духи, населявшие тьму, повторял: «Манью, Манью». Шло время, и вот собака зашевелилась, слабо застонала и успокоилась, почувствовав, что рядом Дамиан. Он гладил ее по голове и по лохматой спине: «Манью, Манью». Наконец они встали, вошли в дом — и тут занялась заря.

Овец уже не осталось, пасти было некого, и рассвет радовал только потому, что можно снова поесть жареной пшеницы. День за днем уже очень давно они жили ожиданьем еды. Чтобы как-то убить время, мальчик с собакой отправились бродить по окрестностям. Доньи Канделарии не было видно. Может, она дома? Или куда-нибудь ушла? Дамиан вспомнил о ее каждодневных битвах с досаждавшими ей невидимыми существами и побоялся к ней зайти. А вдруг они задушили ее во сне и теперь она недвижно лежит на циновке? А собачка? Наверное, стережет свою хозяйку. Дамиан решил не подходить к этому дому. Да и нам лучше не знать, что стало с бедной старухой. Видно, она умерла с голоду. Но здесь, у подножья гор, все становилось жуткой тайной — так пустынно было тут и неприютно, и так неожиданно нагрянула засуха.

Дамиан не хотел узнавать, почему исчезла соседка, чтобы хоть как-то, по-детски беспомощно отогнать темную судьбу.

На следующий день кончилась пшеница. Только собранная по капле вода еще оставалась в тыквенном сосуде. «Мама! Отец!» Длинные дороги были пустынны. В один из дней — мы не знаем в какой — Дамиан подошел к холму.

— Донья Канделария! — позвал он несколько раз.

«А-а-а-а, а-а-а-а…» — еле слышно ответило эхо. Поля были безмолвны, в далеких хижинах никого не было, а может — там жили тени. «Мама! Отец!» Только пустыня вокруг. И Манью, бедный Манью, такой же одинокий и несчастный. Голод терзал желудок, в глазах плыли синие круги. Вначале голод вызывал страшную тоску, гнетущую тревогу. Потом — только слабость. Дамиан лежал и пил воду из тыквы.

Сколько дней прошло? Сколько ночей? Время исчезло, лишь свет и тень сменялись под ослабевшими, полузакрытыми веками да выл ветер. Ветер выл и сотрясал хижину, и Дамиан чувствовал, что жив — в тишине он забыл бы об этом.

Однажды утром, собрав последние силы, Дамиан открыл глаза и увидел свет. Рядом с хижиной проходила дорога. Мальчик вспомнил слова матери: «Зарежете овцу… а если я дольше задержусь, иди к деду Симону». Правда, овцу резать не пришлось, но еды не было много дней — значит, надо идти. Он вышел из хижины. Манью побрел за ним. Дед жил далеко. Три года назад родители водили Дамиана к нему на праздник святого Антония, но сейчас мальчик почти забыл дорогу. И все же он пошел, положившись на свое чутье. Индейцы умеют находить дорогу в бескрайних просторах Анд. У Дамиана подкашивались ноги, он спотыкался, подошвы стучали по твердой земле. Налетал ветер, дергал за пончо, обдавал пылью. Манью плелся, обмякший и усталый. Они сели отдохнуть на минуту и опять продолжали свой путь. Идти становилось все труднее. Дорога петляла. Ей не было конца. У иссохшего дерева лежал камень. По привычке Дамиан сел под дерево, хотя голые ветки не давали никакой тени.

Высока, очень высока гора Уайра. А гора Руми — еще выше. А выше всех гора Манан, венчающая груду синих и черных вершин, которые удаляются к северу, теснясь и толкая друг друга, точно стадо коров, погоняемое бойким пастухом. У Дамиана помутилось в глазах, его зазнобило, и он свалился на землю. Ему почудился далекий перезвон колоколов. Собака с беспокойством смотрела на него.

— Мама, мама… Я хочу каши, мамочка… — прошептал мальчик.

И затих. Глаза его закрылись, смуглое личико осунулось. Безошибочным собачьим чутьем Манью угадал, что пришла смерть. Он протяжно завыл и лег рядом, как лег Дамиан рядом с ним в ту далекую ночь.

Над ними плавно спланировал кондор и опустился на землю. Манью залаял, птица готовилась к бою. У нее был крючковатый клюв и такие же когти, красный хохолок и черные перья. У кондоров этой породы голая шея, а там, где начинаются перья, — белый воротник. Птица внимательно посмотрела на мальчика холодными стеклянными глазами и сделала несколько шагов в его сторону. Манью, собрав последние силы, кинулся на нее — хотел вцепиться в голую шею, но промахнулся, и кондор сильно ударил его клювом по спине. Завязалась медленная упорная борьба. Собака лаяла на птицу, а та прыгала и махала громадными веерами расправленных крыльев. Из спины пса текла кровь, обагряя землю. Порой кондор останавливался и долго стоял в нерешительности, но потом все-таки подходил, а пес опять не пускал его, лаял и скалил зубы. Иногда крылатому хищнику удавалось оттеснить собаку и приблизиться к трупу, но Манью не давал ей покоя и снова отгонял. Наконец кондор решил не обращать на собаку внимания и принялся было клевать, но Манью вцепился ему в шею. Белый воротник кондора обагрился кровью. Он ударил собаку клювом, и та поняла, что надо изменить тактику. С помутневшими от ярости глазами она бросалась вперед, рыча и лая, и быстро отступала. Взбешенный кондор раскрывал клюв и вытягивал шею, по потом принимал свою обычную, спокойную позу, достойную властелина воздуха, и презрительно глядел на лающую тварь, неспособную оторваться от земли. Какая дерзость! Такое ничтожество мешает ему! И кондор, успокоившись, опять Шел к трупу. Но собака не пускала, и битва разгоралась вновь. Так продолжалось долго. И тут Манью увидел, что плавно спускается второй кондор; вот он встал на землю и упрямо, косолапо пошел к ним. Собака залаяла сильнее, новый гость остановился на минуту, настороженно и надменно глядя на нее…

Раздался выстрел. Первый кондор упал. Второй взмахнул крыльями, поднялся в воздух, и Манью увидел, что по дороге, ведя под уздцы серого мула, приближается человек. Это был дон Ромуло Мендес. Когда он подошел, кондор все еще бился о землю могучими крыльями. Кондоры умирают не сразу, даже если им пронзят сердце. Дон Ромуло положил мальчика ничком на мула и привязал к седлу. Манью понял, что этот человек друг, и не противился, только обнюхивал его и помахивал хвостом. Человек с карабином за плечом пошел вперед, ведя в поводу мула. Собака брела рядом. Дон Ромуло оглянулся, посмотрел на поверженного кондора. В иное время он забрал бы и его с собой, чтобы похвастаться трофеем, но сейчас ему было не до того.

Так прибыл Дамиан в дом своего деда. Окоченевший труп раскачивался в такт рысце — мул шел быстро.

Дон Ромуло рассказал Симону, как он нашел мальчика.

— Я хотел отвезти его к Мартине, — сказал он напоследок, — а потом подумал, если мальчик умер один на дороге, значит, ее нет дома… Во всяком случае, ты сможешь похоронить его.

Потом добавил:

— Да, если бы не собака, его бы съели кондоры…

Симон бережно снял труп с седла и, молча взглянув на жену и детей, сказал Тимотео:

— Давайте похороним его сейчас. Какое уж теперь отпевание!

Маленькое кладбище, обнесенное каменной стеной, примыкало к часовне: так священнику или старосте было легче взимать плату за погребение и следить за тем, чтобы не хоронили бесплатно. Грубые кресты без надписей, подточенные временем, валились набок. Прежде могилы зарастали зеленью, но теперь обнажились прямоугольники голой земли: ворота кладбища были отперты, и скотина съела всю траву на земле мертвых. Среди крестов бродил костлявый осел.

Заплатив старосте — священник приезжал в Паукар только на престольный праздник — один соль восемьдесят сентаво, собранные по грошу, отец и сын, в сопровождении Манью, внесли на кладбище свою печальную ношу. Там, за оградой, с трудом копали землю несколько истощенных индейцев. Они хоронили Мануэля Шинака из Уайры.

На следующий день после похорон, оставив свое обычное место на галерее, Симон отправился посмотреть, что стало с Мартиной. Рассеки ветер едва передвигал ноги, и Симон, не спеша, проделал весь путь пешком. Вдали, справа и слева над пастбищами, кружили кондоры и другие хищные птицы. Наверное, там издыхали лошади и ослы. Коровам и хозяева и воры не давали умереть своей смертью.

Хижина Мартины была пуста. Ничего в ней не осталось. Ясное дело — все разграбили. Ни одного пончо, ни единой мотыги. Только никому не нужный плуг одиноко валялся во дворе да черные и желтые черепки. Куда же делась Мартина? Донья Канделария, должно быть, знает, недаром они соседи. Симон поднялся на бугор и позвал несколько раз, как звал когда-то мальчик:

— Донья Канделария… Донья Канделария!..

Звучное эхо пронеслось и заглохло. Все было тихо вокруг хижины, тихо и неподвижно.