Чтение онлайн

Все время прислушиваясь к шагам на лестнице, Уилл быстро просмотрел изношенную одежду, хранившуюся в старом дубовом сундучке Робина. Он нашел на дне аккуратно завернутые в рваное одеяло стеклянные трубки и маленький пеликан — стеклянный сосуд с носиком, который представлял собой некоторую ценность и в котором он узнал сосуд мастера Тобиаса. Уилл ухмыльнулся.

— Попался, — прошептал он.

После чтого он начал исследовать соломенный матрас Робина. Под ним он ничего не нашел. Но отдвигая его в сторону, он понял, что в матрасном тике есть дыра, и, сунув туда руку, обнаружил книгу мастера Тобиаса об алхимии. И сложенный смятый лист бумаги.

— Никак не ожидал, — тяжело сказал серебряных дел мастер, — я и представить себе не мог, что мне вот так отплатят за мою щедрость к сироте, которого я взял из работного дома.

Робин наконец вернулся, выполнив поручение, и нашел Тобиаса Джебба, ожидающего его с констеблями, стоящими по обе стороны от него. Робин в ужасе отпрянул.

— Сэр, — промолвил он, — я сделал, что вы велели. Вот молоточек. Простите, что я так долго…

Тобиас указал на стол, и Робин увидел там стеклянные трубки и книгу по алхимии, которую собирался отнести Неду. Он сказал в отчаянье:

— Я взял это только на время…

Констебли подошли ближе. Мастер Тобиас поднял руку.

— Один момент.

Он подошел ближе к дрожащему Робину.

— Я нашел кое-что еще, что ты, полагаю, также украл. И я хочу знать в точности, откуда ты это взял.

Робин увидел, окончательно впав в отчаянье, что его хозяин держит в руке письмо к Ариелю. Он сказал:

— Мне одолжил его один мой друг. Прошу вас. Позвольте мне вернуть ему письмо…

Тобиас Джебб мрачно улыбнулся.

— Так я и думал. Это ты тоже украл. Кто этот так называемый друг, которого ты ограбил?

— Я… я не помню, как его зовут…

Тобиас взял Робина за ухо и повернул лицом к себе.

— Я хочу знать, где ты взял это письмо. Это письмо, на котором нарисован лев — символ самого Джона Ди, да, и его девиз: «Qui non intelligit aut discat aut taceat». Посидишь в тюрьме, подумаешь и скажешь мне, как тебе на самом деле попало в руки письмо, написанное доктором Ди. Говорю тебе в последний раз — отвечай, у кого ты украл его.

— Я не могу.

Боль в ухе была почти невыносимой.

— Я не знаю его имени…

— Где он живет, у тебя тоже выпало из памяти?

— Да! То есть… я не знаю, где он живет…

Тобиас отшвырнул Робина так резко, что он упал на колени. Тогда серебряных дел мастер велел констеблям увести его, как уличенного в воровстве.

Когда Робина выводили из комнаты в сопровождении констеблей, шедших с обеих сторон, он увидел, что Уилл Фревин ухмыляется ему, глядя из темноты, а мастер Тобиас, поднеся письмо поближе к свечке, исследует его, и в глазах старика горит страсть.

С рассвета Френсис Пелхэм усердно трудился над тем, что умел делать лучше всего: выбивал ответы из тех, кто предпочитал хранить молчание.

После посещения дворца принца Генриха у него возникло чувство, что битва, которую он ведет против католиков, стоит того, чтобы ее выиграть. В это утро пришло короткое сообщение от одного из его многочисленных осведомителей о том, что старая леди Монтэгю только что умерла, а Пелхэм знал — и все это знали, — что она укрывала священников. Ее дом в Саутуорке, рядом с мостом, был известен соседям как «маленький Рим», и говорили, что за сложным лабиринтом потайных комнат и запертых дверей у нее была крошечная часовня с кафедрой, и там днем и ночью горели свечи, освещающие идолопоклоннические гипсовые фигуры. Говорили, что она привечала иезуитов, приплывших на корабле в Грейвсенд; они подошли на веслах к ее дому поздней ночью, чтобы отдохнуть и подкрепиться, прежде чем разъехаться в разные стороны и распространять римскую отраву среди английских селян.

Все знали, что у старой леди Монтэгю есть покровители. У нее были могущественные друзья при дворе, среди которых не последней была королева Анна, регулярно слушавшая мессу в своей личной часовне в Гринвиче. Поскольку королева Анна была иностранка, пришлось ей простить такое поведение, граничащее с изменой; но ей позволили и простирать свое покровительство на английских подданных, а это было, по мнению Пелхэма, жестокой ошибкой.

Теперь леди Монтэгю умерла. И Пелхэм, вместе с несколькими дюжими помощниками, получил разрешение не от кого иного, как от сэра Уильяма Уада, возглавлявшего официальное преследование католиков, произвести обыск в ее доме.

И вот в глухие предрассветные часы он постучал в дверь именем короля, очистил дом от тех, кто в нем еще оставался, — домоправительницы, горничной и двух слуг, которые ушли, радуясь, что на них не пало никаких подозрений, и послал своих трех дюжих подчиненных обойти дом. Эта работа была для них привычной. Они крались из комнаты в комнату, простукивали стены, разводили огонь, чтобы выкурить тех, кто мог прятаться в больших каминных трубах, искали отверстия, просверленные в покрытых панелями стенах, через которые можно было ночью накормить священника водой или жидкой кашей.

Сначала они работали тихо, внимательно прислушиваясь к любому шуму, любому движению, если только это не был топот крыс под половыми досками. Но они ничего не нашли, и поскольку рассвет уже занимался над городом, Пелхэм все больше начинал тревожиться. Он был уверен, что найдет здесь что-то такое, что сможет восстановить его все уменьшающееся состояние и подарит благосклонность его хозяев.

За окнами дома оживали улицы Бэнксайда. По переулку грохотали подводы торговцев, а с реки доносились крики лодочников. Пелхэм приказал своим помощникам отбросить осторожность, потому что скоро прибудут могущественные родственники леди Монтэгю, чтобы войти во владение домом, и делать ему здесь будет нечего. Он коротко приказал им срывать со стен куски панелей, отодвигать большие кровати и поднимать половые доски. Они проработали еще час. Когда солнечный свет проник сквозь узкие окна и осветил беспорядок в комнатах, они остановились, чтобы отдохнуть, устав от трудов. Пелхэм был близок к отчаянью.

А потом он услышал приглушенный кашель.

Пелхэм молча указал на часть стены, откуда, по его мнению, донесся звук. Люди принялись за работу с новым усердием они оторвали панель, которая при простукивании казалась сплошной, швырнули ее на пол и увидели узкое отверстие, тоннель всего в четыре фута длиной между комнатами. В конце, где тоннель немного расширялся, находился священник, согнувшийся и трясущийся от страха. Они чуть не задохнулись от вони, исходившей от его тела, от его экскрементов. Рядом с ним стоял пустой кувшин из-под воды и оловянная миска в пятнах засохшей подливки, которая, возможно, находилась здесь уже не один день.

Помощники Пелхэма вытащили священника из этой дыры. Он был стар, тело у него было иссохшее и съежившееся под просторной священнической одеждой. Когда помощники. Пелхэма поставили его на ноги, он тут же упал и лежал неподвижно, подогнув колени к подбородку, поросшему белой щетиной. «Похоже, — подумал Пелхэм, пятясь от исходившей от него вони, — что он не может стоять после сидения в такой тесноте». Но все же ему удавалось громко молиться в лежачем положении, бормотать молитву, предшествующую исповеди, повторяя «mea culpa» [11] , пока помощники Пелхэма сооружали самодельные носилки из двух шестов, которыми они прощупывали отверстия, и снятой с одной из кроватей льняной простыни, которую привязывали узлами к шестам. Пелхэм подумал, что, когда они займутся этим священнослужителем в Тауэре, тот пожалеет, что не умер в этой дыре.