Чтение онлайн

мог привыкнуть, и которое каждый раз глубоко всколыхивало его душу.

Да, он любил Аламнэй, любил до безумия, до самоотречения! Однако в

этой привязанности было нечто большее, нежели просто нежность

родителя к своему чаду — она была тем сильнее и безрассуднее, что в

мыслях Кравоя образ дочери оказывался неразрывно сплетен с образом

погибшей веллары, как если бы огромная любовь, в которой она была

зачата, бросала свой отблеск на нее, окружая, благословляя своим светом

и одновременно ослепляя самого Кравоя. Этот особенный оттенок

собственных чувств, невольно ощущаемый им с тех самых пор, как он

привез маленький спеленатый сверток из Мермина, поселения сильфов,

где Аламнэй появилась на свет в роще сикомор, стал для солнечного эльфа

окончательно ясным в один день…

Тот случай глубоко запал в память Кравою. Дело было в разгар лета, в

один из самых жарких дней. Оставив на день работу в храме, он

отправился с дочерью в лес. Маленькая Аламнэй только начинала делать

первые неуклюжие шажки, и куда охотнее ползала, нежели ходила. Еще

более охотно она восседала верхом на лошади — во время прогулок

Кравой усаживал ее в седло перед собой. На этот раз целью поездки было

выбрано Круглое озеро — удивительно уютное место лиронгах в десяти от

города. Скрытое в густой тени деревьев лесное озерцо и впрямь было

круглым, как блюдце; от нависших ветвей прозрачные воды были всегда

загадочно-темны в глубине, а сама вода большую часть года была теплой,

как парное молоко — озеро было мелким, а потому быстро прогревалось.

Берега почти полностью были укрыты зарослями, лишь в одном месте к

воде подходила небольшая поляна, поросшая густой высокой травой.

Желтые, фиолетовые, голубые цветы яркими звездочками были

разбросаны в ее зелени — в жаркие дни пряный запах наполнял поляну,

точно густой сироп.

Любя это место, жрец солнца часто возил сюда Аламнэй, так что скоро она

полюбила этот уголок так же, как и он. Стоило отцу спустить ее с седла,

как она тут же принималась ползти к берегу с таким упорством и

скоростью, что молодому краантль приходилось быть крайне

внимательным, чтобы она не успела плюхнуться в воду раньше, чем он сам

подготовится к купанию. Купаться Аламнэй обожала — Кравой стал учить

ее плавать едва ли не с первых дней жизни, так что к этому лету она умела

передвигаться в воде куда лучше, чем ходить по твердой земле. Кроме

того, купание для нее было своего рода праздником — торжеством веселья

и свободы, разделенным с горячо любимым родителем. В такие моменты

между отцом и дочерью возникала поистине волшебная связь — Кравою

порой даже казалось, что, играя с эльфиной, он возвращается в

собственное детство — хотя, если по правде, он, вероятно, никогда его

окончательно и не покидал. А еще ему иногда приходило в голову, что он

бы, наверное, не променял общество этого маленького существа ни на

какую иную компанию…

Он знал, что многие за глаза осуждают его слишком сильную

привязанность к дочери — им было не понять слепой, не рассуждающей

любви, которую можно питать лишь к очень близким, родным существам.

Для всех она была лишь ребенком, бестолковым детенышем, требующим

постоянного ухода, но для него! — для него она безо всяких сомнений с

самого рождения была таким же наделенным душой и сердцем существом,

как он сам, и между ними уже была целая история сильных душевных

отношений.

Вдоволь накупавшись, оба вылезли на берег. Мокрый, с потемневшими от

воды волосами, солнечный эльф сел на землю, облокотившись спиной о

дерево. Аламнэй мигом залезла ему на руки; умиротворенно прижавшись

всем своим маленьким тельцем к широкой груди краантль, она с

довольным видом лепетала что-то на своем непонятном языке. Кравой

внимательно слушал и тихо и ласково говорил с ней, гладя по голове в

смешных рыжих кудряшках. («Родилась рано утром, с первой трелью

жаворонка — потому и «песня полей», и рыженькая от этого же», —

говорила Хега, старшая сильфийская жрица, отдавая ее Кравою).

Неожиданно в кустах послышался шорох, в следующий миг они

раздвинулись, и на поляне показался Иштан; сумка, перекинутая через

плечо, а также зажатая в руке корзинка указывали на очередной поход за

травами. Завидев семейную идиллию, веллар подошел к дереву, под

которым они сидели.

— Кравой, ты слишком балуешь ее! — с юношеской назидательностью

сходу начал он, ставя корзину на землю. — Она вырастет капризной.

— И тебя ан синтари, Иштан…

— Ан синтари, — бросил веллар. — Я понимаю твое недовольство, но все-

таки тебе не кажется, что ты слишком много ей позволяешь?

— Ты уже много раз говорил это, — с прохладцей заметил Кравой.

— Да, говорил, и скажу еще: ты слишком много возишься с ней, постоянно

носишь на руках — она даже иногда спит в твоей постели!

— И что с того?

— А то, что ей пора бы самой учиться жить в этом мире — вон, другие дети

гуляют сами, спят себе…

Его взгляд остановился на Аламнэй — та испугано притихла,

прислушиваясь к разговору взрослых. Жрец солнца следом за эллари

взглянул на дочь — жалобное выражение ее личика неожиданно поразило

его: она словно понимала, что речь идет о ней, и что именно о ней

говорят. Он резко поднял голову, мокрые волосы закачались.

— Да ты посмотри, какая она маленькая! — с возмущением воскликнул он, обращаясь к Иштану. — Ее сил не хватит даже, чтобы сорвать яблоко с