Чтение онлайн

Настроение Кудеяра только ухудшилось. Подростки на скамье глупо хихикали, стараясь перещеголять друг друга в употреблении непечатного лексикона. Кудеяр мрачно усмехнулся: ему следовало перегнуться через парапет и сказать этим идиотам: «Взгляните на меня! Я — Чудовище! Я убил — и не раз, а дважды! Причем я замышляю преступление, из-за которого могут умереть многие другие!» Как они уставились бы на него! Как бы у них отвисли челюсти! Как застрял бы у них в глотках дурацкий похотливый смех!

Солнце грело Кудеяра — его пессимизм начинал рассеиваться. Ужасное событие предыдущего вечера, в конце концов, только подтверждало его правоту — это могла признать даже амаранта Джасинты. Если бы только она прекратила свои преследования, он мог бы забыть о своем кошмарном замысле. И все же — замысел привлекал его, по меньшей мере, своей неповторимостью.

Он вынул из кармана конверт Винсента Роднэйва и, пользуясь очками для просмотра микрофильмов, изучил данные амаранты Анастасии де Фанкур.

«Не так уж трудно, — думал он. — разделить два почти совпадающих изображения». Достаточно было определить какой-нибудь заметный ориентир, позволявший точно измерить величину смещения. После этого, пользуясь методами цифровой обработки фотографий или компьютерного анализа, можно было удалить один из снимков и оставить только второй — ясный и четкий.

Вложив микрофильм в конверт, он опустил конверт в карман. Надеясь заслужить расположение Анастасии, Винсент Роднэйв осмелился на очень рискованный поступок. В случае задержания ему грозило суровое наказание — как минимум увольнение, если не заключение в Клети Позора. Он уже рискнул однажды — и не получил обещанную награду. Оставалось выяснить, рискнет ли Винсент снова, руководствуясь еще более амбициозными надеждами.

В солнечном сквере дети забавлялись играми, предвещавшими их будущее; мужчины и женщины спешили по аллее к Актуарию и уходили оттуда, в равной степени отягощенные оправданием надежд или разочарованием. Кудеяр взял со стойки газету. Обведенное траурной рамкой, с первой страницы смотрело лицо амаранты Анастасии, хрупкое и тонкое, как портрет сказочной сильфиды — ее трансформация стала сенсацией. Причем это был «Глашатай», газета самого Абеля Мондевиля!

Кудеяр перешел к просмотру других новостей. Миллионер-гларк предложил половину своего состояния за статус амаранта, но его предложение гневно отвергли. Статья о Баллиасском паллиатории поддерживала взгляды нового главного врача, дидактора Леона Гладеллы. Лига защитников гражданской нравственности выступала против того, что они называли «неприличными играми и развлечениями» в Карневале, где животные «подвергались отвратительным мучениям в руках садистов».

Кудеяр зевнул и отложил газету. Мимо по аллее шла странная пара: торжественно-суровый высокий молодой человек и столь же высокая женщина с продолговатым лицом, напоминавшим формой скрипку. Одежда женщины — ядовито-зеленая блуза и желтая юбка столь же вызывающего оттенка — сразу бросалась в глаза; у нее на руке позвякивала дюжина бронзовых браслетов.

Кудеяр узнал ее: Пладж Каддиган. Она встретилась с ним глазами. «Гэйвин Кудеяр!» — воскликнула Пладж, взмахнув рукой и звеня браслетами. Она взяла молодого человека под локоть и потащила его на террасу павильона, к столу Кудеяра.

«Роджер Бизли — Гэйвин Кудеяр, — представила она своих знакомых. — Можно к вам присоединиться?»

«Разумеется!» — пригласил Кудеяр. Даже если Пладж все еще испытывала скорбь по поводу кончины Сета, она хорошо умела контролировать свои эмоции.

Пладж уселась; высокий молодой человек последовал ее примеру.

«Я искренне надеюсь, Роджер, сделать Гэйвина одним из нас», — сказала Пладж.

«Одним из кого?» — спросил Кудеяр.

«Одним из авгуров, само собой. В наши дни каждый, кто что-то собой представляет, становится авгуром или пифией».

«Никак не возьму в толк: чт'o именно делает человека авгуром или пифией?»

Пладж подняла глаза к небу, изображая отчаяние: «Определений столько же, сколько авгуров и пифий. В принципе, мы — люди в состоянии протеста. Мы попытались сформировать нечто вроде коалиции, чтобы избрать координационный совет».

«С какой целью?»

Пладж выглядела удивленной: «Чтобы организоваться, стать влиятельными и что-нибудь сделать по поводу нашей системы управления!»

«Что, конкретно?»

Пладж отозвалась одним из своих самых экстравагантных жестов: «Если бы мы все согласились друг с другом, остальное было бы достаточно просто. Существующие условия невыносимы, мы все хотим изменений — то есть все, кроме Роджера Бизли».

Бизли добродушно улыбнулся: «Мы живем в несовершенном мире. Я считаю, что существующая система настолько эффективна, насколько можно было бы ожидать. В ней определены общие стандарты, она предлагает людям цель и оправдывает самые сокровенные надежды рода человеческого. Любое вмешательство в эту систему не привело бы ни к чему хорошему и только лишило бы нас ее огромных преимуществ».

Пладж скорчила ироническую гримасу: «Видите, каким несносным консерватором умеет быть глубокоуважаемый Роджер?»

Кудеяр внимательно посмотрел на Бизли: «Но, тем не менее, вы причисляете себя к авгурам?»

«Почему нет? Я — авгур среди авгуров. Они настойчиво спрашивают друг друга: «К чему идет этот мир? Чем все это кончится?» А я спрашиваю в ответ: «К чему придет этот мир и чем все это кончится, если доверить управление чокнутым авгурам и пифиям?»»

«Он не предлагает ничего конструктивного, — пожаловалась Кудеяру Пладж. — Он только придирается и сует палки в колеса».

Бизли возмутился: «Ничего подобного! Я выдвигаю весьма конструктивное предложение — моя идея настолько проста, что ее простота раздражает и подавляет Пладж и ее невразумительно рассуждающих друзей. Я прихожу к логическому выводу в три этапа. Этап первый: каждый хочет жить вечно. Этап второй: мы не можем подарить вечную жизнь каждому — это привело бы к возвращению Мальтузианской смуты, хаоса и разрушения. Этап третий: очевидное решение проблемы заключается в том, чтобы дарить вечную жизнь только тем, кто это заслужил. Такова наша нынешняя система».

«Но ты не принимаешь во внимание огромный ущерб, который наносит эта система! — взволновалась Пладж. — Ты равнодушен к бесконечному напряжению, к страданиям и скорби, к ужасу и смятению миллионов людей? Ты нисколько не сочувствуешь несчастным, заполняющим палаты паллиаториев? Маньяки-кататоники составляют уже двадцать пять процентов зарегистрированного Актуарием населения — гларки не в счет, само собой».

Бизли пожал плечами. «Мы живем в несовершенном мире, — повторил он. — Скорбь и ужас существовали всегда. Все, чего мы хотим, все, что мы можем — сводить их к минимуму. И я считаю, что эта цель достигается».