Чтение онлайн

Для романа были все условия и причины. Не будь вовсе условий, роман бы раскручивался благодаря одним лишь причинам. Даже если бы оказались вдруг препятствия, они были бы преодолены с легкостью, разлетаясь в щепки и дребезги. Явись даже сами укоризненные родители обоих, со строгими лицами, они были бы вытолканы вон из купе до другого раза, несмотря на протесты, но роман все одно бы произошел, так сильны были его причины, состоявшие во взаимном притяжении двух сердец. Такое влечение случается довольно редко, в виде особенного Божьего доверия, оправдавших которое ожидает счастье, пренебрегших же им ждут одни лишь разочарования и неудачи.

И вот Лепа уж поил спутницу купленным у проводника шампанским, и та наотрез отказывалась замечать раздутые Лепины ноздри и горячую руку, отпущенную им путешествовать и преодолевать различные препятствия в виде пуговиц, крючков и резинок, то и дело загораживающих путь.

С той же отвагой она распорядилась об устройстве общей постели на нижней полке, поместительность которой открылась им с самой обширной стороны.

По мере приближения юга, молодые люди сближались более и более, пока не сблизились совершенно...

Утро разбудило их стуком проводника, пришедшего объявить станцию. Ей пора было сходить. Прощание было коротким, но пылким. Леопольд успел напоследок расцеловать возлюбленную в обе щеки, потом помог ей вынести вещи и, свесясь с подножки, под стук стронувшегося вагона, долго махал ей и кричал разные слова, а она лишь повторяла:

– Леопольд! Милый! Я буду ждать вас в нашем городе, буду ждать всю жизнь!

Розовая лента билась на ветру, золотились поля соломенной шляпки. Стучали, уносясь, колеса.

XI

После встречи с пожарной дружиной, тем же вечером Григорий Котовский в свежем с иголочки фраке, в белых перчатках и с блестящей из-под бритвы надушенной головой, жестким ударом английского ботинка распахнул дверь "Одеона" и стремительно ворвался в помещение, сразу заполнив его раскатами громового голоса:

– Как встречаете?! Елы-палы! Котовского не знаете?! Счас бошки сыму!

Весь зал привстал, повторяя: Котовский! Котовский!
– роняя вилки и отпуская изо ртов жирные куски.

Котовский же, отразившись во всех зеркалах, схватил за грудь меланхолического официанта и заорал, обращаясь ко всему залу и даже как бы ко всему свету:

– Как служишь, собака!! Даешь сей миг отдельный кабинет с окном, чтоб сцену видать! Да живо мне, елы-палы!

Тут же с поразительным проворством он был удовлетворен по всем пунктам и насыщался свежими (только что привезли) устрицами, запивая белым и красным вином, и продолжая бурлить, подобно действующему вулкану.

На сцене гнулась модная певичка, а Котовский, ухватив зубами виноградную кисть, обернулся к китайский ширме с драконами, из-за которой вдруг вышла бывшая там в засаде Она - предмет необузданной, испепеляющей страсти разбойника, не лишенной, впрочем, взаимности.

– Заставляете ждать, Котовский, - пропела женщина, двигаясь кругом по кабинету. Котовский с закушенной виноградной кистью, бросился к ней, простирая огромные руки:

– Дык!!!

– Вот все у вас, Котовский, дык да дык, слова по-человечески не дождешься, - отвечала та, уклоняясь от объятий.

– Княгиня!!!
– взволнованно констатировал атаман, выплюнув кисть и вновь пытаясь обнять возлюбленную.

– Котовский, держите себя в руках, - продолжала кокетничать княгиня, Котовский же для ускорения дела слазал за пазуху и, недолго порывшись, вынул чуковский узелок, затем вывалил сокровище на стол:

– Во!
– гордо показал он добычу, потом выбрал и протянул женщине самый крупный камень: - Тебе, елы-палы! Бери!

Камень ударил по глазам лучами, заполнив комнату мелкими яркими радугами.

– Гриша!
– княгиня впилась сверкающим взглядом в бриллиант, потом не без труда перевела взор к Котовскому, обняла его и, влажно блестя глазами, прошептала: - Не жалко? Ведь ты мог бы купить себе пороху и этих... пуль.

– Дык!!! Елы-палы! Говна не жалко!
– в восторге вскричал Котовский, пропадая в огромных глазах княгини и не находя больше слов.

Заключились в объятия, в которых мудрено было сохранить в целости кости и дыхательные пути. Но княгиня была способна и на большее.

Погас свет. Встали у дверей надежные телохранители.

Через час, когда оба возлюбленных сидели за столом, подкрепляясь кофе, в дверь постучали и затем всунулось поводя очами, лицо, похожее скорее на рыло и украшенное полицейской фуражкой:

– Можно?

– Ба! Хобот! Чего тебе?

– Так послано было за полицией, господин Котовский. Теперь все оцеплено, так вы уж... черненьким ходиком извольте. Не то - скандал.

– Дык!!!
– подскочил атаман, чуть не опрокинув стол, - мне ли скандалов бежать, елы-палы! А ну, ступай сюда!

– Зачем, господин Котовский?

– Денег дам, - атаман схватил Хобота за шиворот, вылил ему на голову бутылку красного, подставил под глаз синего фонаря, пару раз выпалил из нагана в потолок, затем сунул тому сотенный билет и, схватя под мышку, поволок через зал к дверям.

На пути Котовский глушил всех своим "Дык" и "Елы-палы", не отпуская Хобота и выстреливая в хрупкие предметы, со звоном разлетавшиеся.

Клубился дым. Полиция металась, орала, свистела, тоже палила из револьверов, рассеивая по полу дымящиеся гильзы. Возня и суета приняли всеобщий характер. От одного дамского визга всем заложило уши так, что не слыхать было выстрелов, как будто стреляли из бесшумных пистолетов.

Используя Хобота, как таран, Котовский разметал у дверей агентов, вышиб дверь и вырвался на улицу, где его поджидал лакированный автомобиль с шофером в огромных очках. Автомобиль дрожал от нетерпения и сразу сорвался с места, как только в него уселся Котовский. А сорвавшись, тут же исчез с глаз долой за углом, оставив на мостовой помятого Хобота с еще одним сотенным билетом в фуражке.

Некоторое время спустя из "Одеона" вышла княгиня Беломоро-Балтийская, уселась в экипаж и поехала к себе, всю дорогу судорожно сжимая вспотевшей рукой громадный бриллиант, любуясь радугами, вспыхивающими между пальцев, и совершенно не смотря на боль в подавленном Котовским теле.

Становилось прохладно.

XII

Полковник Чук совершенно прижился в деревне. Ему крупно повезло. Волоокая его Касатка оказалась на поверку не такой уж яловой, к зиме отелилась и стала давать жирное молоко. Построился пятистенный дом с четырьмя окнами по фасаду и красовался теперь на окраине села чин-чинарем. Навырастало всякого в огороде, и полковник обзавелся припасом, состоящим из солений, квашений и сушений, заполнивших прохладный погребок.