Чтение онлайн

Создатель кибернетики Н. Винер – один из немногих, кому из чудо-детей удалось перейти в чудо-взрослые, – писал о своем детстве: «Из меня получился нелюдимый и неуклюжий подросток с весьма неустойчивой психикой».

Существование невостребованных способностей не может быть долгим. Поэтому катастрофой для психики ребенка оказывается неожиданная и резкая утрата «ключа» от своих способностей и опускание вслед за большинством сверстников в господствующую посредственность. Психиатрия знает немало таких пациентов. Для них уже выведен специальный синдром с особым набором болезненных проявлений – «синдром бывших вундеркиндов».

Неудивительно, что понимание трагичности судьбы вундеркиндов в реальной жизни и страх перед этим феноменом стали уже признанным фактом. Родителей и учителей в разных опросах спрашивали: «Хотели бы вы, чтобы ваш ребенок, ученик был вундеркиндом?» и «Хотели бы вы сами быть вундеркиндом?» В обоих случаях родители и учителя почти единодушны: ни в коем случае. Трагизм положения людей, чье мышление и поведение не укладывается в общепринятую схему, хорошо показан и в произведениях мировой классики. Достаточно вспомнить Дон Кихота, князя Мышкина, Мастера (у М. Булгакова)… Такова же судьба Христа в этом мире – судьба лучшего из людей.

Один из вариантов противостояния общепринятого и гениального А. С. Пушкин показывает в своей трагедии на примере отношений Моцарта и Сальери. Сальери, по версии Пушкина, – хороший, но не гениальный музыкант. Он достиг мастерства кропотливым трудом и терпением.

В его деятельности нет чуда творения. В ней все понятно и объяснимо, ничто не вносит смуту в умы людей. Сальери – своего рода предтеча так называемой массовой культуры ХХ века.

Все иначе у Моцарта. В творчестве он неповторим, его музыка рождается непосредственно, вдохновенно, под диктовку сердца, она – от Бога. «Ты, Моцарт, Бог, и сам того не знаешь; я знаю, я», – восклицает Сальери. Налицо – два плохо совместимых мира. Мир Моцарта таинственен, непонятен и этим страшен, враждебен всем «сальери». Он – угроза их миру, понятному, предсказуемому, спокойному.

Моцарт разрушает привычные представления, вносит смуту в упорядоченное многими поколениями и «проверенное алгеброй» существование. Поэтому он должен быть уничтожен – приходит к выводу Сальери.

Показательно, что Моцарт – видимо, вместе с ним и сам Пушкин – как бы оправдывает Сальери в своих предсмертных словах:

Ключевая фраза в этом монологе: «тогда б не мог и мир существовать» – мир, созданный «по уму» и ставший привычным домом. А что будет, когда все станут Творцами? Нет уж – лучше без Творцов, но по «здравому смыслу», так, «как учили». За этот мир мы готовы бороться даже с помощью яда.

Центральная линия противостояния в трагедии Пушкина – между духовным и рациональным (высшим и привычным). Одно мешает другому. И в их споре то, что является по своей природе вторичным, временным, потенциально более слабым, оказывается агрессивным, циничным, готовым даже на убийство своего оппонента ради единоличного властвования. Оно в этом мире и побеждает.

Куда уходят вундеркинды? Создается впечатление, что ребенок, пройдя через кризисы детского возраста, «засыпает» под гипнозом необходимых в практической жизни, но стандартных, шаблонных личностных приобретений и в наступившем «сонном» состоянии оказывается способен использовать лишь 1% своих изначальных возможностей. И этой крохотной частицы того, чем владеет младенец, хватает для типичного сегодня почти роботоподобного существования. Вундеркинды, в отличие от своих сверстников, какое-то время сохраняют способность использовать пульсации изначальных творческих потенций, но постепенно и они в абсолютном большинстве случаев оказываются в «силках ума» и в рабстве у земной Идеи (132).

Превратив ребенка в вожделенную – для этого мира – знающую и культурную личность, взрослые чаще всего загоняют в глухое подполье его исходную творческую искру. Гениальность ребенка сменяется серой личностной обыденностью взрослого, а принятые убеждения становятся тюрьмой для исходного и сущностного в нем (Ф. Ницше). Усвоение знаний и умений – прямой результат обучения, а затухание «чудо-способностей» под гнетом пресловутых ЗУНов (знаний, умений, навыков) – косвенный. Что здесь важнее, и как совместить в процессе социализации то и другое? Ответа на эти вопросы сегодня нет.

Отроги (или пульсации) младенческого «великолепия» в определенной степени просматриваются в юности и молодости. К 20 годам подавляющая часть былых связей и возможностей уже утрачивается, но еще не наступает окончательное закостенение в приобретенных схемах поведения, мыслительных шаблонах и так называемых разумных оценках окружающего. Поэтому молодым людям легче почувствовать дуновение всего свежего, неожиданного, принять непривычное и хотя бы частично перестроиться под его требования. Не случайно у Достоевского, рисовавшего людей мечущихся, ищущих нечто подлинное в жизни, все герои молоды. Причем они «молодеют» от романа к роману. Не случайно и то, что в ходе всех социальных трансформаций на авансцену жизни, как правило, выходят представители молодого поколения, способные быстрее освоить новые веяния.

Человек, ставший взрослым, – весь из привычек, готовых знаний и однозначных убеждений, весь «в тормозах» к новому. Ему все ясно, понятно, известно, у него нет повода для сомнений – на все случаи жизни имеются готовые истины. Если все же обстоятельства заведут такого человека в тупик, поставят перед необходимостью смены привычной системы отношений, неизбежна трагедия, глубочайший кризис, как при сшибке двух противоречащих друг другу условных рефлексов у собак И. П. Павлова.

Казалось бы, у таких людей уже не может быть «детскости». Но это поспешное представление. Ребенок всегда сохраняется в психике взрослого как целостная и самостоятельная система. Об этом свидетельствуют, в частности, опыты гипнологов по растормаживанию и проявлению у взрослых людей их детских способов поведения. Известны факты актуализации взрослыми форм поведения, присущих раннему возрасту, – при серьезных нарушениях психики (например, у невротиков) или в условиях опасности, в состоянии отчаяния. Здесь же уместно вспомнить о сохраняющейся практически на всю жизнь тяге людей к разного рода играм, способным возвращать им состояние детскости.

Можно сказать о взрослом – большой ребенок, но не о младенце – маленький взрослый. Нет взрослости у малолетнего ребенка, она – искусственное наслоение над его исходной сущностью. Тогда как ребенок с той или иной мерой выраженности сохраняется в любом взрослом.

То есть детскость – это не сугубо возрастное качество (состояние). Она – постоянно сопровождающее человека условие проявления в нем того, что от Бога. В младенчестве это условие максимально раскрыто, в зрелом возрасте может быть почти невидимым. Но ее сохранность является своего рода условием неугасимости искры Божией в человеке, неизменной жизненности его исходной сущности. Следовательно, и люди, живущие в ХХI веке, сохраняют внутри себя глубоко упрятанные способности и духовные качества людей золотого века.