Чтение онлайн

– Слухи слышал? – наконец спросила она.

Зять стоял у плиты и копошился с посудой. На мгновение он замер. Это не ускользнуло от пристального взгляда свекрови.

«Значит, слышал», – отметила она.

– Пустое всё, – ответил он.

– Из ничего что-то не берётся, – говорила Надежда.

Зять не поворачивался и продолжал что-то бессмысленно переставлять на разделочном столе.

«Что-то всё-таки произошло», – поняла она окончательно.

– Присядь, пожалуйста, – приказала. – Поговорим.

Сколько раз её пытались обмануть. Каждый божий день, сплошь и рядом. На каждом шагу – завхоз, воспитатели, воспитанники. Комок интуиции внутри неё сжался. Зять боролся с растерянностью, не смотрел ей в глаза. Её внутреннее чутьё утверждало – зять врёт. Насколько? Это она и хотела узнать.

– Ну, так как? – устало настаивала она. Вот этой самой реакции, которую она видела от зятя, она и боялась изначально. Но неопределённость давила сильнее.

Зять сел напротив.

– Тебе лучше всё самому рассказать, – просила она.

– Немного проиграл, – выпалил он одним вдохом.

– Сколько?

Строгий командный тон, присущий ей в такие моменты, превратил его одномоментно в ничтожное существо. Она действительно в один миг переменила мнение о нём. Четыре общечеловеческих греха она считала непростительными – распутство, наркомания, пьянство и карты. Все, кто носил в себе эти пороки, для неё не имели будущего. Даже кражу она считала менее значительным пороком, преступлением… да, но пороком – не всегда. Иной раз вопрос греха здесь спорный. Большинство краж совершается от безысходности, зачастую, когда человек просто-напросто хочет есть; даже убийство она наверняка могла бы понять. В гневе человек неуправляем, может случиться всякое. И не всегда всё зависит только от него. Но тут… эти пороки! Человек носит их в себе, вынашивает. Человеческий фактор тут не уместен, исключений не бывает. У человека болезнь, его тянет. Он готовится совершить их. Это слабые люди и, по её убеждению, они не должны составлять опору общества. Они не способны противостоять соблазну. И самое страшное – ЭТО они могут передать по крови своим детям. Теперь она радовалась, что дочь в своё время не послушалась её и прекратила беременность, отложив рождение ребёнка до окончания института. Ах, как она тогда правильно сделала! Таких людей, как он, нужно уничтожать. Не залезть в гены, не вырвать тот маленький молекул, который породил эти пороки. Только уничтожение. Вытравить, как паразитов – единственное приемлемое средство. Клещ, крыса и таракан всегда останутся клещом, крысой и тараканом. Мнение надежды переменилось – она видела его даже не клещом и не крысой, она видела его ничтожным тараканом. Таких – только дустом.

Зять соврал. Он назвал какую-то совсем незначительную сумму денег. Она поняла это без труда. Но это уже не имело для неё совершенно никакого значения…

Зятю и самому было невыносимо вспоминать прошедшие дни. Кошмарный день! Он гнал от себя мысли о неминуемом расчёте с Михалычем. До времени расчёта ещё оставалось время. Он надеялся что-то придумать.

При воспоминании о нём его пробивал холодный пот…

– Но… – не решался говорить ботаник, – есть… – сбивался он, – я могу… – ком в горле мешал ему говорить.

Им вдруг овладело странное безумие. Последние прикупы он брал один за другим. Его проигрыш – это досадная случайность. Он же теперь знает, как играть с Михалычем! Он просчитал всё за секунду. Точно, он знает! Его мозг перерыл всю память в поисках возможностей последней ставки. Ещё одна ставка, и я отыграюсь. Вдруг невесть откуда появились силы.

– У меня молодая жена, – наконец выпалил он.

Он произнёс это так уверенно, что любой, видевший его в эту минуту, тоже не засомневался бы в его скором отыгрыше. Так же и он сам… «Я знаю! Я просчитал. И ещё… Эта ставка! Разве я могу с такой ставкой проиграть… Да нет же!»

– И ты готов поставить её на кон?! – крайне изумлённый, спрашивал Михалыч.

– Да! – безумно твердил Голиков.

– Ну, что ж, давай поиграем, – спокойно согласился тогда Михалыч.

Искорка Надежды, доселе теплившаяся в душе игрока, превратилась в пламя. Он снова в игре. Блаженная дрожь охватила его. От нетерпения он ёрзал на стуле. Руки его дрожали.

Михалыч снял куртку и повесил на спинку стула. Раздали карту… Через пятнадцать минут он проиграл жену… Михалыч одевал куртку. Он сидел перед ним белее снега.

– Уж и не знаю, как теперь быть… – озадаченно произнёс Михалыч. – Долг как теперь отдавать – тебе думать. Срок – месяц.

Голиков пребывал в шоке.

– Только один раз, – в надежде спрашивал он.

– Это уж как получится, – усмехнулся Михалыч, – время покажет.

Ему больше не хотелось находиться с мерзостью в одном помещении. Он многих видел. Этот отличился особой ничтожностью. Брезгливо сплюнув ему в ноги, он направился к дверям.

На выходе Михалыч остановился. Он не забыл о присущем ему благородстве.

– Денежный долг я списываю, хватит с тебя и жены.

Михалыч вышел, оставив Голикова сидеть в оцепенении. Он дал денег армянину и покинул заведение.

Теперь Голиков клял себя какими только мог словами, но слезами горю не поможешь. Он не мог понять, как так могло случиться, что он поставил на кон свою жену. Казалось, что происходящее случилось вовсе не с ним. Что это – просто кошмарный сон. Он проснётся, и всё будет не так, как во сне.

– Как ты намерен рассчитываться? – безразлично спрашивала Надежда.

– Я уже рассчитался, – врал Голиков.

Её безразличие основывалось на её решении. К чему ей проблема, сидящая перед ней. Она разведёт его с дочерью. Перед ней сидел человек без будущего.

Дмитрий Холодов с возвращением стал ещё больше выделяться среди своих сверстников. Колония для малолеток, как, впрочем, и всё происходящее – что бы ни было – для любого из нас всегда неминуемо оставляет свой след, не могла пройти для него бесследно. В детский дом вернулся он уже юношей, повидавшим мир. Он создал его сам для себя. Сложил кирпичики виденного. И сформировалось. Куда взрослее. Пришла ранняя зрелость. И только годы не позволяли ему покинуть эти стены. Повзрослел он не только внешне. Человек, прошедший через испытания, обязательно меняется. Каждый непременно делает для себя выводы. Так произошло и с Холодовым. Он твёрдо поклялся сам себе, стоя под иконами, что в своей жизни он никогда и никому не сделает подлости. Не предаст. Он видел уже много своих ровесников – легко предающих… и преданных… С лёгкостью обманывающих, и обманутых… «Сметана» в этом списке далеко не первый. Он так – мелкий подлец, не понимающий, что творит. И Дима его простил. Зачем держать злобу на то, что тебе не изменить. Есть рядом… нужно знать об этом, не уподобляться… А не порождать новое зло, даже по отношении к недругам, это в его силах. А есть и хуже… Он видел в колонии случаи, способные разрушить любую веру в правильное. Одного, редкого, это закаляет, другого – ломает… В то время, когда был повод подумать об условно-досрочном освобождении, когда на горизонте замаячили лучики свободы иной, и не редкий из осужденных, не имел брезгливости и шёл в оперативный отдел или к начальнику колонии и рассказывал всё, что знает из того, что они ещё не знают. Подобная мера уже давно с успехом прижилась в колонии. Администрация колонии не обманывала – отпускала. Надо отдать ей должное – действенная мера… В колониях осужденные живут маленькими группами, именуемыми семейками, по три-четыре человека. Едят вместе, добывают хлеб, одежду. На столовских харчах много не протянешь. Члены семейки считают себя больше, чем братьями. Бывали случаи, когда перед освобождением кто-то из семьи наведывался в администрацию и заслуживал преждевременное освобождение, рассказав о своих же братьях… «Вот где высшая подлость», – считал Холодов. Но даже и тех, кто просто обыгрывал в карты, пользуясь недалёкостью, или выманивал вещи хитростью, пользуясь наивной доверчивостью, даже таких Холодов недолюбливал, хотя они и пользовались авторитетом. Высшая бравада – найти лоха и лохануть его. От всего этого попахивало какой-то гнилостью. И авторитет такой был покрыт плесенью. Простой вопрос «Правильно ли это?» расставлял всё по своим местам ответом на него – «Нет». Всё просто и понятно.

Когда человеку в жизни не сладко, когда человеку уже не во что верить, он вспоминает о Боге.

Холодов свято верил, что в его силах прожить честную и достойную жизнь. Такую, чтобы его дети могли гордиться им. «Если у меня так получилось, пусть случиться мне уроком». О семье всё чаще и чаще думалось Дмитрию. Как-то понималась ему легко его предстоящая жизнь, на пороге которой он находился. И понимание это к нему пришло через… нет, не безразличие и холодность. Судьба таких, как он, далеко не безразлична многим. Безучастие… Безучастие из обстоятельств. Суета разделяет два мира. За забором с одной стороны и за забором с другой стороны. Суета у одних, и безысходность других. У них свои заботы. Остаётся пребывать со своими обстоятельствами. Он много думал. В колонии долгими бессонными ночами отдаёшься мечтам. Легко никогда не приходилось. И, когда совсем было невмоготу, он брал в руки библию. Открывал её безразлично на какой странице и обязательно находил в ней ответ. Он научил себя не винить людей в происходящем. И он решил: руки ноги есть, голова – слава Богу, не жалуюсь: сам смогу расставить всё по местам в своей жизни. С этими мыслями он стал по другому относиться даже к так ненавистным любому заключённому люду воспитателям, надзирателям, оперативникам и всей братии юстиции, осуществляющей за ним надзор. Нет, не душа нараспашку, конечно, к ним, но со словами «к чему винить того, кто сам не ведает, что творит». «Так есть… И это обстоятельства… Считаться с ними придётся», – думал так, и ему становилось легче. Злоба если и появлялась, то от этих мыслей она куда-то мигом улетучивалась. «Если бы на земле жил хоть один ангел, то земля представлялась бы Раем», – думая так, он поднимался духом, и обстоятельства начинали представляться ничтожными, что помогало преодолевать их.

При всём он видел себя в будущем. Но ситуация, сложившаяся вокруг него сейчас, ввела его в затруднение. Его задела история новичка, переведённого в другой детский дом. Друзья успели полюбить того. Безучастие, которое всегда преследует его, играло сейчас над ними обоими злую шутку. Он не мог и не хотел оставаться безучастным. Холодов знал, что нужно делать… но тогда ему придётся нарушить собой же данное перед иконами обет не порождать зло, не быть источником его. Самое неприятное, что его задерживало, так это то, что для достижения своей цели ему придётся использовать методы, присущие тому миру, с которым он был глубоко не согласен. Но зато он может вернуть пацана обратно, ближе к матери. В этом он был он твёрдо уверен. Так что важнее?