Чтение онлайн

– Разрешите сократить дистанцию? – снова мастерски прогнулся Парсукал, взялся было за рога штурвала, но в это время разлетелись створки и в рубку зарулил Шамаш.

– Утес, за задержку пардон. Мал золотник, да долго… Зря дергался, переживал, семейники пропасть не дали, таких шкурей забили, таких тигриц [97] – до сих пор штаны шевелятся. Эх, ляжки по пятяшке, эх, качок-пятачок. Скажи, братан?

Он был весь какой-то добрый, вальяжный и умиротворенный, равно как и заявившийся вместе с ним уркач Мочегон.

– Ага, шевелятся, – веско хмыкнул тот, сладострастно оскалился и с уважением выкатил бельма на Ана. – Утес, у Красноглаза все путем. Телки поделены по стойлам, гуси раздербанены, но пока не ощипаны. Тебя ждут. С нетерпением.

– Говоришь, поделены? – сразу вспомнил Ан об артистке-солистке, почувствовал прилив сил и, небрежно глянув на экран с оранжевым чужим солнцем, направил свои стопы на стадион – тот размещался в зимнем саду, стилизованном под дикую природу. В центре его пульсировало с полдюжины гейзеров, рядом был устроен водопад. С грохотом сбегая по отвесным скалам, он превращался в тихий, с удобным пляжем речной затон, на дальнем берегу которого виднелись девственные джунгли и раздавались дикие, на редкость экзотические крики. Справа, у песчаной косы, начинались заросли непроходимого буша, слева, на укромной полянке, стояла маленькая деревушка – с пяток построенных из прутьев и травы туземных хижин, где от прохладительного и горячительного ломились бары. Здорово, ох как здорово было в зимнем саду, только как-то невесело. Повсюду – на траве, в кустах, на трибунах стадиона валялось женское белье, виднелись отвратительные лужи рвоты, а на берегу, на золотом песочке лежали связанные ануннаки. Лицами в землю, кверху задами, правильными, ровными рядами. Другие ануннаки при пешках и плашках [98] похаживали поблизости, следили за порядком и восстанавливали гармонию при помощи пинков. Гармония была полной, порядок – образцовым.

– Утес, далан, – сразу подскочил к Ану Красноглаз, вежливо кивнул и принялся толково, не торопясь, с рачительностью доброго хозяина вводить в курс дела: – Вот там, утес, фраерня, вот там сапоги, вот здесь самый цимес – псы высоковольтные [99] , гниды из налоговой, гниль из-под венца [100] . Есть даже митрополит [101] , в натуре. Та еще устрица, хитрован, хотел партачки [102] свои заначить. Вот он, сука, вот он, гад. А ну-ка, пидор, подъем. – И он размашисто приголубил в печень грузного лысого ануннака. – Давай, давай, грабки [103] к осмотру.

– И-и-и-и! – Тот задохнулся от боли, по-заячьи заверещал и, тяжело поднявшись, стал показывать татуированные запястья. – Вот, вот, пожалуйста, смотрите. Только не бейте.

Да, полюбоваться было на что – Верховный Судья, Наставник Хустиции, Куратор Процедуры, Бывалый Советник, Доверенный Сказитель и Толкователь Закона. Татуированные звезды, ржаные колосья, эмблема государства, опахала, мечи… Только Ану было наплевать на всю эту начальственную атрибутику, на весь этот командный антураж – у самого куда покруче чернело на запястьях. Нет, он смотрел в глаза, лживые, бегающие, какие-то до отвращения фальшивые. Очень хорошо знакомые. А память, сука, сразу показала ему прошлое – Имперский бункер, Верховный Суд и Государственного Прокламатора, требующего для него, Ана, не просто ссылки на Нибиру, но еще и прилюдной кастрации. Отлично понимающего, что это перебор и дело наверняка не выгорит, но все равно выслуживающегося, обличающего, захлебывающего слюной, блистающего потоком красноречия. Умело набивающего себе цену в заплывших императорских глазах. М-да, а ведь тесен мир.

– А ты ведь совсем не изменился, бывший прокламатор Мут, – сделал наконец вывод Ан, благожелательно кивнул и пнул своего знакомца в пах. – Все такое же дерьмо. – Ударил играючи, без «волны», можно сказать, шутливо, однако экс-прокламатор скорчился, застонал и грузно упал на землю. Вот ведь гад, привык всю жизнь притворяться.

– А ну поднять его, – рявкнул Ан, – и всю эту сволочь тоже!

– Ха, – воодушевился Красноглаз, сделал знак своим, и скоро уже все были на ногах – экс-прокламатор Мут с подбитыми яйцами и его товарищи-коллеги по несчастью: зубры Прокламатуры, орлы Хустиции, шакалы Налогов, Поборов и Сборов. Хранители Законности, Государственности и Вершители жизней ануннакских.

– Так ты все еще горишь желанием отрезать мне яйца? – тихо так спросил Ан у Мута, подмигнул и требовательно повернулся к скалящемуся Красноглазу: – Две пики подгони. Поострее? – Получив желаемое, он бросил одну Муту, вторую устроил в руке и, сделав быстрый, едва заметный перевод [104] , негромко попросил: – Ты столбом-то не стой, а то будет совсем плохо. Шевелись.

– Не надо, не надо, не надо, – подал голос тот, однако же клинок схватил и принялся размахивать им с завидным энтузиазмом. – Не подходи ко мне, ты, сволочь! Я не виноват! Я просто делал свое дело, я ануннак подневольный.

Швырк – Ан увернулся, сорвал дистанцию и с наслаждением прошелся сталью по бледному лицу врага. Однако же обдуманно, без суеты, распарывая кожу на лбу. Самое милое дело – опасности для жизни ноль, зато кровь, боль, шок, потеря зрения и боевого духа. Впрочем, какой уж там боевой дух – экс-прокламатор потерялся, в ужасе закричал и принялся размахивать ножом абы как, с исступлением обреченного. Это была своеобразная истерика, только вместо слез бежала кровь.

Опаньки – Ан опять увернулся, вошел в темп движения и, не удержавшись, зверея, располосовал врагу штаны – конечно, боже упаси, не ширинку, так, всадил отточенную сталь неглубоко в бедро. В ответ опять крик, боль, вой, стон, судорожные, суетные телодвижения. Смертельная забава матерого кота с вонючей, отожравшейся на мертвечине крысой. Продолжалась она недолго – дергался, визжал, исходил на кровь разделываемый страж Закона, молнией сверкал клинок в умелых пальцах Ана, нервничали, делали в штаны зубры, шакалы и пернатые. Им с предельной очевидностью и невероятной отчетливостью было ясно, что в жизни грядут перемены. И очень скорые.

Наконец Ану надоели все эти кошки-мышки, твердо он вонзил клинок экс-прокламатору в пах, сделал мощное разворачивающее движение и, не глядя более на поверженного врага, зверем посмотрел на зубров и иже с ними.

– Ну что, падлы, поняли, откуда дует ветер? Дышать будете теперь, как я скажу. Или не будете вообще. А ну, блин, все на брюхо. Лежать у меня!

Ан посмотрел, как устраиваются на песочке Советники, Корректоры и Члены Великой Гильдии, с омерзением сплюнул и отправился знакомиться с рядовыми потерпевшими. Не спеша продефилировал мимо грустных финансистов, по-отечески взглянул на недовольный комсостав, удивился бледному виду интеллигентов всех мастей и, почувствовав скуку, уже собрался уходить, как услышал голос, негромкий и знакомый:

– Корректору и патриоту респект. Не проходите мимо.

Голос подавали с надеждой и экспрессией. Шел он с левой стороны, оттуда, где размещались Светила и Светильники Разума.

«Хм». Ан остановился, сделал шаг назад, и внезапно губы его раздвинулись в улыбке:

– А-а-а. Тотхэс, коллега Тотхэс. Старый добрый Тотхэс…

Ну, положим, не коллега, любимый ученик, но все одно друг. Старый, добрый. Не отвернувшийся, не предавший, единственный из всех решившийся прийти на суд. Да еще выступить с защитой. А ведь и впрямь тесен этот мир, чертовски тесен.

– Ну, давай-давай, вставай. – Ан помог Тотхэсу подняться, лично развязал веревки, обнял и, непроизвольно глянув на татуировки на запястьях, сделался угрюм, мрачнее тучи. – Они там что, рехнулись наверху? Ты что же, до сих пор не член Совета? И не посвящен?

Действительно, как можно до сих пор не сделать Академиком самого талантливого, старательного и упорного?

– Да нет, наверху не идиоты. – Тотхэс усмехнулся, с юмором вздохнул, дернул угловатыми, узкими, как у подростка, плечами. – С головой у них, дражайший учитель, все в порядке. Они ведь следом за тобой взяли и меня, дали пять с полтиной, чтобы не болтал, затем с волчьим паспортом бросили на гной, держали за шестерку при Академии наук и уже совсем недавно устроили сюрприз – лишили права доступа на генную дезактивацию. Взамен дали конфету – вот этот круиз. Чтобы сладкого нахавался на всю оставшуюся жизнь. Вот такой, дорогой учитель, расклад, вот такие, блин, у нас беляши с крольчатами. А ты говоришь, калган, кумпол, балда, бестолковка [105] . Да с мозгами у наших главных наиполнейший порядок. Это они с простыми трудовыми массами не дружат, а со своим серым веществом – в лучшем виде. Суки, падлы, гниды…

Несмотря на благородную проседь, роговые очки и интеллигентную внешность, держался он с достоинством отставного уркагана. Чувствовалось, что те самые пять с полтиной оставили в его жизни непроходящий след.

– Насчет генной дезактивации не ссы, – сразу же успокоил его Ан. – Загнушим в лучшем виде, сдохнуть не дадим. Не ты у нас первый, не ты последний. И слушай, давай, как в старые добрые времена, я буду звать тебя Тотом. Идет?

– Базара нет, лады, – ухмыльнулся тот, звучно цыкнул зубом и неспешно, с достоинством, как ни в чем не бывало, двинул следом за учителем. Скоро они уже были в рубке Центрального поста.