Зона свободы - Майя Новик (дневники мотоциклистки)
Шрифт:
– Да вот же они! – доказывал Алексей, демонстрируя чудеса вождения в узком проходе между гаражами, но немец был непреклонен.
Ему досталась почетная роль пассажира. Этой ролью он ничуть не тяготился, а на каждой остановке покупал себе по пиву, чтобы не было скучно. На гаишном посту он вдруг начал напевать «Айн, цвайн, драй, полицай!» – чем немало нас позабавил. Мы изъездили Тункинку и ущелье Иркута вдоль и поперек, в поселке Мика накупил пива и сосисок и пообещал нам показать, как готовят сосиски по баварски.
Неяркий, потрескивающий костерок освещал уходящие в звездную высь стволы тополей на берегу Большого Зангисана, одуряюще пахло свежими груздями, которые росли по всей поляне, ворчало на углях сало, стекающее с разрумянившихся сосисок, которые мы жарили на рогатинках над костром, шипело пиво в бутылках, нас обступала темнота.
– Youdriveveryslowly(Ты слишком медленно ездишь), – сказал мне Мика.
Я, как могла, объяснила ему, как во мне поселился страх.
– I`munderstand, – ответил он, и в утешение рассказал о том, как погиб его друг, когда им обоим было всего по семнадцать лет.
Родители друга, по-видимому, были людьми обеспеченными, и пока Мика ездил на стареньком «Кавасаки», они купили Энди новенькую, мощную, спортивную «Ямаху». Он погиб через неделю – разбился. Мать Энди устроила Мике скандал, она кричала обо всем том, о чем может кричать убитая горем женщина другу погибшего сына. А родители самого Мики были сильно обеспокоены, когда он спустя пять лет купил себе мотоцикл этой же фирмы.
– Но ты все равно ездишь слишком медленно, – закончил Мика и рассказал о том, как он встретил свою смуглую Дамарис в маленьком отеле в Лаосе, а потом она прилетела к нему в Австралию на время, а потом в Южную Америку, уже чтобы ехать вместе с ним. Она оказалась отважной девушкой, купила себе маленький «Сузуки» и поехала.
– Она ехала и падала, ехала и падала, снова вставала и снова ехала, – гордо рассказывал Мика, – правда, у нее была защитная экипировка. Это, – он критически посмотрел на мои дешевые, замшевые кроссовки-тапочки с тремя полосками, – это не обувь!( It is not shoes!)
Ну что, мне ничего не оставалось делать, как показать класс на обратном пути на серпантине.
– Кажется, немец пожалел, что поехал с нами! – хохотал потом Алексей, рассказывая, как они безуспешно гнались за мной на Гиперболоиде.
Из карманов у меня вылетали визитки, спички и конфеты, «Соло» не касался колесами асфальта там, где было ровно, зато начинал очень резво прыгать на гребенке, – хромированные пружины амортизаторов давно просели. Так, лихо прыгая, я обгоняла всех, кто попадался на пути. Был воскресный день, серпантин был переполнен. Водители провожали меня удивленными взглядами и пытались взять реванш, но я не давалась. Ждать Алексея в конце серпантина пришлось минут двадцать. Мика улыбался и одобрительно показывал большой палец.
– Гут!
– Ну, как мотоциклы? – немного зловредно спросил Мику Алексей, когда мы вернулись в гараж.
Мика пожевал губами.
– О– о, nine hundred fifty kilometer’s on «Ural» is very much!(Девятьсот пятьдесят километров за выходные на этом жутком мотоцикле – это чересчур!) – ответил Мика.
А через день он уехал дальше, купив себе плацкарт на благовещенский поезд и, доехав до Москвы, кажется, получил самые сильные впечатления в жизни. Что супротив нас какая-то там Бразилия… На прощание он сказал, что будет рад, если мы приедем к нему в гости в Германию, но мы отмахнулись от предложения. У нас и рядом было столько красот и чудес, сколько ни одной Европе и не снилось…
Крещание
(2003 год, ноябрь)
…Я вдыхаю тонкий аромат ладана, а по беленым стенам старой церкви мечутся тени от трепетных свечей. Здесь давно не топлено, на двое ноябрь, и у меня подмерзают ноги, но я терплю. Здесь темно, но совсем не страшно, а, наоборот, очень спокойно. Со стен храма на меня смотрят люди. Они смотрят, мне кажется, с некоторым любопытством и без осуждения. Священник, отец Константин, высокий, плечистый, с отросшей почти до пояса бородой, стоит ко мне спиной и громко, низким, певучим голосом читает молитвы. Я смотрю на праздничное облачение отца Константина и среди серебристых узоров вижу небольшое пятнышко, наверное, от воска. На душе тихо и радостно. Это меня крестят, или, как здесь говорят, крещают. Меня привела сюда Настя Крылова, узнав, что я хочу принять православную веру. Можно просто заплатить триста пятьдесят рублей в Ангарске, но это было бы не то. Настя специально привела меня сюда, в этот старый, маленький храм Успения Божьей Матери на окраине Иркутска. Этот храм отец Константин восстановил из руин своими силами всего за три года. Его стены еще не расписаны, а на крыше, несмотря на темноту и идущую в храме службу, стучат молотками кровельщики, – зима ждать не будет, храму нужна прочная крыша. Посередине стоит огромный чан из нержавеющей стали, в него работники натаскали колодезной водицы, – чтоб жизнь медом не казалась. Правда, туда вылили два ведра кипятку, но вода вряд ли стала теплее, да и было это полтора часа назад. Вода удивительно прозрачная, она словно светится, когда я на нее смотрю, мне хочется набрать её в пригоршни и плеснуть в лицо. Почему-то мне кажется, что это здорово.
Отец Константин не сразу согласился крещать, – не раз и не два мне пришлось выстоять длинные послеобеденные службы, ходить на занятия, – два раза в неделю к отцу Константину приходили все желающие поговорить о вере. После службы ближе к середине храма выдвигали простые, деревянные скамейки, все садились в круг, и каждый мог задать вопрос или рассказать о том, что волновало больше всего. Суровый отец Константин, стоял перед прихожанами, жевал длинный, темный ус и отвечал откровенно, как только мог. И если вопрос был трудным, он честно говорил, что «сие есть дело веры, но не знания» и признавался, что не знает ответа. Мне нравилась его простота и искренность. В задумчивости он поджимал губы и машинальным жестом пропускал епитрахиль между средними и указательными пальцами и оттягивал её вниз и вперед, водя по краю ткани. Наверное, он даже не замечал этой своей привычки.
– Останетесь на службу? – спросил он своим низким, властным голосом, после того, как отказался крестить меня.
– Останусь.
– А зачем? – он с любопытством воззрился на меня из-под густых бровей.
Длинные волосы его были собраны сзади в совершенно байкерский хвост…
– Укрепиться в вере, батюшка! – и откуда это во мне взялось, не знаю.
Он озадаченно посмотрел на меня и кивнул.
– Оставайтесь! Посмотрим, что с вами делать.
Он согласился крещать меня только после того, как узнал об обете, данном мной в тайге. Отец Константин раньше был геологом и исходил север Иркутской области вдоль и поперек и хорошо знал те жестокие места.
Отче был серьезным и властным, когда было нужно, но он же мог быть радостным и счастливым. В первый раз я видела, как люди, выходя из храма, улыбаются. В первый раз я видела столько наполненных светом, удивительно чистых, очень русских лиц. И никакими словами не выразить то легкое осияние, которое исходило от них ото всех. И в первый раз я ощутила величайшую мощь благодати, которая обитала здесь. И – хочешь-не хочешь, а вышибало из тебя слезу, и на сердце становилось радостно и печально, и в темнеющем своде храма вдруг угадывался свет. И все – было тайной. И все – было явь. И никто ничего не скрывал, – приходи, смотри, узнавай. Но такие глубины угадывались вдруг в этой кажущейся простоте, и такие полные драгоценного знания недра вдруг открывались перед жаждущим, что, пораженный, он мог только смотреть и восхищаться. И сожалеть. О том, что не пришел сюда раньше…
– А когда мы понесли раку с мощами преподобного Серафима Саровского и стали выносить её из храма, я увидел вдруг, что на иконе Николая-чудотворца сидит и смотрит на нас ворон… – неторопливо рассказывал отче Константин прихожанам.
– И что это значит, батюшка? – спросила его Настя.
– Не знаю… Но ведаю, что был всем нам знак…
Моя настойчивость была вознаграждена через три недели.
– Готовьтесь, – сказал отче, проходя мимо, – завтра, часика в четыре будем вас крещать…
И вот, я стою позади отца Константина и бесхитростно радуюсь тому, что сейчас произойдет. Сзади стоит Настя в цветастом платке, в простой, мелкими цветочками, юбке до полу. Я зову её Анастасией. Королевой Анастасией. Раньше она работала в театре «рабочим» сцены и как-то позвала меня на спектакль с таким чудным названием. С тех пор я зову её только так. Она и в самом деле похожа на королеву – пышнотелая, величавая, с тяжелой, неспешной походкой, со смеющимся розовым ртом и радостными зелеными глазищами. Из-под платка выбиваются овсяные пряди волос. Она видит, что я смотрю на неё, шутливо грозит мне крупным кулаком, а потом запевает в положенном месте чуть неуверенным, почтительным голосом.