Зона свободы - Майя Новик (дневники мотоциклистки)
Шрифт:
Я почему-то заметила – если водитель вот такой заматерелый мужик, которого ни на чем не проведешь, то напарником он себе обязательно выбирает плюгавенького, тощенького и на все согласного мужичка, который и спичку поднесет, и костерок сварганит, и на скверное слово не обидится.
– А вы чё тут? – поинтересовался мужичок, закуривая.
Ему, как могли, объяснили.
– Не, не поеду! – высказался водитель по поводу Срамной и снова с большим сомнением посмотрел на грохочущее ущелье. – Поеду ту-уда!
– В поселок?
– А-г-га! По-одожду!
Он неимоверным усилием вкарабкался обратно в кабину. Мужичок, затушив цигарку, скакнул следом
Я обеспокоено глядела на грузовик. Как же он будет здесь разворачиваться? Оказалось, беспокоиться не о чем. Он виртуозно, не порвав ни одной вязочки, развернулся между палатками и укатил обратно.
Мужики смеялись, глядя ему вслед, кто с сочувствием, а кто и с завистью.
– Талант не пропьешь!
– Это да!..
А на следующий день вода немного спала, и стало видно, что Щенка унесло… Все мотоциклы были на месте – даже Женькин, который стоял рядом со моим, а Щенка – будто Срамная языком слизнула. И кто бы мог подумать, что одним из булыганов, пронесшихся ночью по дну мимо палатки, был мой Голубой Щенок? Мой мотоцикл, в который мы вложили столько сил, столько любви и нежности. Который за всю дорогу ни разу не отказал, а ведь мог бы. Я вспомнила все свои падения на Култуке и позже, и теперь мне казалось, что таким образом он словно предчувствовал свою кончину, и говорил: «Не надо, хозяйка, не едь дальше, подожди… Давай еще немного поживем вместе… Поездим. Мы еще много где не ездили…»
Я горестно смотрела на Срамную. Хотелось бегать по берегу и звать его, вдруг откликнется? Алексей гладил меня по плечу, а остальные отводили глаза – кажется, боялись истерики. Я отворачивалась.
– Может, он жив? – голос у Алексея предательски дрогнул. – Может, лежит где-нибудь раненый?
– Может быть…
Мы вдвоем предприняли попытку найти его и пошли по берегу Срамной, но быстро поняли, что это бессмысленно – в пене бушующей воды ни он, ни я ничего не могли рассмотреть – я очкарик, со зрением в минус четыре, а он и без очков никогда ничего не видел. Облепленные комарами, ободранные, мы выбрались обратно на дорогу.
– За что? – горячим шепотом спрашивала я Алексея в палатке, бессильно кусая губы. – За что?
Он вздыхал и отмалчивался, он не знал, что мне ответить.
– Потому что ты женщина… А еще, быть может, от зависти…
– Да чему завидовать-то?
– Щенок был очень красивый… У кого еще у нас в городе был такой «Урал»? Только у тебя…
Я вспоминала Гайку, с которой познакомилась в Ирбите. Её первым мотоциклом была «Ява». Какие-то сволочи сожгли её прямо во дворе. Облили бензином и чиркнули спичкой. Наверное, она чувствовала то же, что и я…
Эта пропажа стала словно последней каплей, которая навсегда перечеркнула возможность примирения с остальными. Если бы Щенок был жив, можно было воспоминать потом все это с милой шуткой, и даже смеяться над собственной беспомощностью, можно было бы смотреть фотографии и восхищаться смелостью Юрки – ведь он почти ребенок, а вел мотоцикл там, где не каждый взрослый мужик сможет его вести. И радоваться, что все получилось у Женьки, и он наконец-то набрался редкого жизненного и водительского опыта, и даже Будаеву можно было простить и этот неоправданный риск, и даже манеру рвать жилы, ни о чем не задумываясь… Все можно было стерпеть … Все. Только не гибель Щенка.
В этот день снова пришлось идти в Кумору. На этот раз пошли Женька и Мецкевич. Ходили они как-то очень долго, принесли – мало, и Мецкевич, скидывая с себя рюкзак, высказался по этому поводу так:
– Да манал я ходить в такую даль!
Я не выдержала и ушла в палатку, – в Кумору можно было ездить на мотоцикле. Никто не заставлял вас ходить туда пешком…
…Все, даже самое плохое, имеет обыкновение заканчиваться. Срамная сожрала жертву и успокоилась. На четвертый день вода спАла, и ранним, сереньким и почти недождливым утром по исходившей пАром воде мотоциклы переправили на этот берег. О том, чтобы ехать дальше, не могло быть и речи, нужно было отремонтироваться и слить воду с двигателей. Масло пришлось менять везде – в двигателях, в коробках и даже в мостах. Смешанное с местной водичкой оно лезло наружу из всех отверстий, и было похоже на грязь.
Алексей внимательно осмотрел Гиперболоид, – мотоцикл отделался незначительными повреждениями: были «обкусаны» ребра охлаждения на поддоне двигателя, загнуло тормозные тяги да дугу безопасности, которая защищала левый цилиндр.
– Все же я правильно сделал, что поставил такую вилку и поднял коляску! – с гордостью сказал он.
Не все отделались так легко: у Мецкевича была трещина на цилиндре, которую залили эпоксидкой, а у Андрея Кравчука багажник коляски стал наполовину меньше – он был единственным, кто отказался поднять коляску повыше. Я помогала Алексею, что-то держала, подавала, откручивала. А на сердце было пусто, как в кувшине. Пусто и темно.
После того, как Гиперболоид снова был на ходу, Алексей поглядел на меня, видимо, понял, что со мной неладно, и опять отправился на поиски Щенка. Вернулся он через час и снова ни с чем.
Щенка нашел не он, Щенка нашел Олег Рудин, зоркий глаз которого заметил останки мотоцикла на другом берегу Срамной. И тогда они все пошли его вытаскивать, чем повергли меня в полное недоумение, – еще три дня назад ни один человек не хотел и пальцем пошевелить, чтобы просто поддернуть его повыше, а теперь они надрывали животики и веревками перетащили его через русло на этот берег. В комариных тучах, оскальзываясь на камнях, они полотном по металлу резали скрученную вокруг двигателя раму, освобождали двигатель, снимали колеса, коробку передач, потом на руках все это вынесли к дороге…
Алексей вернулся уставший, лицо было в грязных потеках пота.
– Почти ничего не осталось… Обкатало его, как камешек… Ни руля, ни сиденья, ни вилки, ничего… Бак – лепешка. Уцелел картер, цилиндры, да колеса… Представляешь, раму согнуло вкруг движка, а тормозная тяга – Тяга! – проволочка тоненькая, уцелела, даже не погнуло её! Ничего я не понимаю в этой жизни…Ничего…
Вечером у костра, когда все ужинали, Алексей, уже приободрившийся, говорил о том, как можно будет восстановить мотоцикл, – безномерная рама у нас была, был и маятник, и много еще чего валялось по гаражу и в Северном.
– Так надо это… – на губах Мецкевича змеилась скользкая улыбка, – Обмыть это дело? Да?
Я вынесла бутылку к костру и даже выпила пятьдесят грамм за погибшего друга. Алексей взял меня за локоть, и я прижала его руку к себе движением локтя. Ты со мной, означало это, а я с тобой.
А на следующий день мы уехали дальше. Я сидела на заднем сидении Гиперболоида и теперь не боялась, – за рулем был Алексей. Мой верный, любимый Алексей, которому я доверяла, как себе. Примерно через полтора километра мы сделали остановку, чтобы загрузить в коляску останки Щенка, и двинулись дальше.
В Куморе все первым делом кинулись в магазин. Я увидела, как мы разительно отличаемся от местных – худые, заросшие, грязные, с бешеными, белыми глазами, мы выглядели как дикие люди с дикого краю. Парни сметали с полок шоколад и йогурт, консервы и печенье. Продавщица расчувствовалась, и даже сбегала на свое подворье, – бесплатно всучила парням четыре литра парного молока. Я купила сигарет и с удовольствием закурила, сидя на Гиперболоиде. Возле меня вдруг остановилась женщина. Она еще не была старухой, и было ей, наверное, лет пятьдесят, не большое – толстая, с огромным животом, беззубая, она была одета в растянутый свитер и старое трико. Она радостно улыбалась, глядя на меня, и я ответила ей измученной улыбкой. Наверное, и я выглядела ничуть не лучше её.
– Ой, милая! – пропела она, – А ты-то здесь как же? Среди мужиков-то?
– Я с мужем.
– С мужем? С мужем… Тада ничё, с мужем можно! Муж-то ласковый?
– Ласковый, – уверенно ответила я и посмотрела ей в глаза. – Хороший муж.
– Ты вот что, – она доверительно наклонилась ко мне. – Мне тут на сигареты трех рублей не хватает, мож, дашь?