Чтение онлайн

Легкий холодок снова коснулся ее — не шеи, не лица — запястья, внутри, там, где кожа тоньше. Нежнее, чем в первый раз. Арина дернулась — не отстранилась — и сказала:

— Сказала же: пока — смотреть.

— Это — смотрю, — ответил он легко. — Разве глаза смотрят только глазами?

Она усмехнулась опять — на дне голоса. И именно от этой усмешки по телу еще раз пошли мурашки, потому что она почувствовала — не только он ее читает — и она его. В том, как он «смотрит», было удивительно мало алчности и много — узнавания. Как когда остывшая вода касается ожога — не чтобы взять, чтобы снять жжение.

— Как тебя зовут? — спросила она, когда песня на миг отпустила. — Не для чужих. Для себя.

— Я не храню человеческих имен, — ответил он, и было в этом не хвастовство, а данность. — Имена приходят извне и уходят. У меня — звучание. Так меня узнает глубина.

— Тогда дай мне звук, — попросила она неожиданно мягко. — Тот, что твой. Я буду знать, что это — ты.

Туман, казалось, на миг стал плотнее, и в этой плотности что-то прозвучало — не нотами. Как будто кто-то провел по огромной натянутой струне рукавом. Низко, глубоко, так, что отозвалась грудина, и даже пальцы на ногах почувствовали этот отклик. Арина не удержалась и улыбнулась — искренне, в темноту.

— Слышала, — сказала. — Запомню.

— Запомни, — отозвалась вода. — Я тебя — уже.

Она не была невестой его воды; она была голосом, который сам пришел. И он говорил с ней — не с вещью, не с добычей, — с человеком. Это она поняла очень ясно. И в эту ясность вплелось то самое, запретное, колющее внизу живота, от чего становится трудно сидеть прямо и хочется — да, хочется — чтобы еще раз коснулись ее холодом. Не чтобы взять. Чтобы вспомнить, что она живая.

— Скажи, — она не отвела глаза от черной глади, в которой ловила его омутные зрачки. — Если я уйду сейчас — ты отпустишь? Если я скажу «нет» — ты не придешь за мной?

Долгая пауза. Длиннее, чем туман способен держать один облик. И в этой паузе — правда.

— Я — вода, — наконец сказал он. — Я не иду. Я — жду. У меня — терпение. У людей — нет. — И после мгновения, мягче: — Если скажешь «нет» — я не возьму. Если скажешь «иди» — я приду. Ты — живая. Ты — решаешь.

Ее плечи расправились, как у рябины, на которую сели птицы и улетели. Это был ответ — тот самый, который делает дорогу ровней без единого камня. Она кивнула — сама себе. И вдруг — как в награду за честность — сухие, холодные, и в то же время невероятно живые губы вновь коснулись — не кожи, воздуха над ней — так тонко, что жар и холод схлестнулись в одну волну. Легкое «мм», не звук — присутствие. Чуть ниже уха, там, где кровь иногда заставляет серьгу качнуться. Легче, чем прошлый раз. Внимательнее. И от этого — глубже.

— Хватит, — прошептала она, чувствуя, как голос становится шершавым. — На сегодня.

Он отступил — без упрямства, без укора, с тем спокойствием стихий, перед которым человеческая суета всегда смешна. Вода снова пошла едва заметной рябью. Лягушки сменили тон молчания на тихие гортанные звуки. Где-то провел глазами лесной — и эти глаза не стали ближе. Болотник под кувшинкой двинулся — на пальм толщину.

— Ты найдешь дорогу назад? — спросил он так же спокойно — не как хозяин, как тот, кто знает местность.

— Если ты не будешь путать, — с насмешкой ответила она. — И если те, кто слушал, не станут тянуть.

— Я велю — не путать, — сказал он. — Но не всем мои приказы кровные. Тебя поведет — песня. Не переставай, пока не выйдешь из моего сердца. Потом — молчи. И не оглядывайся.

— Я и так не люблю оглядываться, — сказала Арина и почувствовала, как внутри нее — в том месте, где недавно лежал холодный поцелуй — разливается спокойствие. — Но если еще раз захочу — я позову.

— Ты уже знаешь мой звук, — напомнила вода. — Позовешь — услышу.

Он исчез — не растворился, как дым, а как смысл, который перестал быть нужным прямо сейчас. Вода стала снова просто водой — но другой, потому что уже отвеченной. Туман подался, как занавес перед окном, когда в комнате зажгли лампу. И Арина, приподняв весло, послушала: в каком направлении ее смешной, но упрямый голос проваливается в темноту легче.

Она двинулась — медленно, без резких движений, как уходят с мягкого ковра, не желая его тревожить. И правда: песня стала ведром, вставшим на невидимую цепь. Где проток узкий — звук становился тоньше, как нить; там — проход. Где завал — голос упирался в кору и вяз — туда не надо. Так она и шла: не глазами, не веслом — голосом.

Дорогу ей сопровождали — тоже по-своему. У ближнего пня снова мелькнула морщинистая мордочка — кикиморья, с ручонкой, сжимавшей горсть болотной пыли; кивнула — уважительно, как хранитель порога, и скрылась. На ветви в трех шагах от лодки сидела — или висела — русалка: мокрая, тяжелая, и смотрела так, как смотрят на чужое ожерелье — с завистью и интересом; но ее бледные пальцы не тянулись — чужой приказ держал их на месте. Из чащи, где сухо, прошел мягкой, неохотной волной лесной хозяин — отвел глаза, у него здесь не было власти. Болотник под кувшинкой полежал-посчитал ее вдохи — и выдохи — и остался, как старое бревно.

Арина плыла — и впервые за всю ночь не чувствовала себя маленькой и потерянной. Здесь, в мире, где все слушают, она тоже умеет говорить. И когда наконец туман стал реже, и ивняк разошелся, и вода — опять потекла, по-настоящему, а не лежала — она выдохнула. И — замолчала, как велено.

Лодка неслась теперь сама, и в этой поездке было что-то очень простое, земное: запах влажного дерева от борта, редкий слепок комара на щеке, скрип вытертой до шёлка перекладины весла. Небо в просветах стало выше, светлее. Где-то далеко ударил, наконец, свой «бум» терпеливый выпь — заодно, как после долгого молчания слово. И Арина, уронив на борт затылок, закрыла глаза и улыбнулась — не зову, не воде — себе.

Она знала: история не кончилась. Она знала: вернется — когда захочет — и не даст себя связать. Она знала: у нее есть звук, которым можно позвать глубину, и предел, которым можно ее остановить. Она знала — и это знание делало тьму не врагом, а местом.

А за спиной, где круглый омут снова затянулся туманом и ветвями, в глубине долго еще держался след ее голоса — чистый, как зимой лед. Его слушали — и те, кто любят, и те, кто завидуют. А один — Хозяин — хранил его так, как хранят то, что не трогают руками: на дне, где всегда прохладно, и где тишина не пустая, а полная. И в эту тишину он иногда возвращался своим низким, едва слышным звуком — чтобы проверить, бьется ли там, в чужом мире, сердце, совпадающее с его водой.

Ночь была прозрачной и густой — как темный мед, в котором застыл лунный ломоть. Арина, уставшая от дороги и от самой себя, опустила весло, и лодка покорно встала в туманной чаше. Вода под пальцами была прохладной, гладкой, но где-то в глубине у этой гладкости жила решимость: как у глаза, который сначала смотрит, а потом — видит.

— Ари-на, — позвал знакомый низкий звук, не словом — струной, натянутой под ребрами.

Она вздрогнула — не от страха, от узнавания. Тишина вокруг сжалась, словно чаша в ладони.