Чтение онлайн

Наутро Савелий уехал на пристань. Ларион, не говоря ни слова, взял красную нить и свечу. Пелагея сдула муку с ладоней, перекрестила ему спину. Дуня проглотила слово, которое выбежало у нее на язык, и спрятала его в кулак. А Арина спустилась во двор, вдохнула сырой воздух — и поняла, что дом ее держит, как чужая рука держит птицу: крепко, но не до смерти. А река — смотрит. И ждет.

И где-то там, в ее глубине, есть кто-то, кому не нужны счета и печати. Кто живет, как вода: берет свое — не спрашивая. И если у него есть уши — то он уже слышал. И если у него есть сердце — оно уже ударило. Один раз. Редко и глухо — как в бочку. Но точно. И от этого удара ее собственное сердце ответило, хоть она бы и не призналась, если б спросили.

Пока — не спрашивали. Пока — просили молчать. И она молчала. Но ее молчание — было не пустотой, а ожиданием, как тишина на болотах: живая, тяжелая, пропитанная шепотом. И всякий раз, когда из горницы долетало: «товар», «срок», «договор», — внутри нее кто-то отвечал: «воля», «песнь», «вода». И они — как два берега — еще далеки друг от друга. Но однажды — встретятся. Только она тогда еще не знала: где. Где — и на чьих условиях.

День треснул не громом, а сухим щелчком — как если слишком сильно согнуть лаковую дощечку. Аверьян Карпович пришел без предупреждения, в сопровождении двух молчаливых людей, у которых были одинаковые бледные веки и одинаковые шрамы на ладонях от веревок. В горнице пахло ладаном от утренней молитвы и печеной репой — Пелагея торопила обед. Савелий Ефимович поднялся навстречу гостю, и воздух сразу стал жестче, как ткань, натянутая на пяльцы.

— Девицу зови, — сказал Аверьян, рассматривал ногтем отполированный край стола. — Сколько тянуть — пора привыкать.

Арина вошла, как ее учили, — не торопясь, с опущенными ресницами. На ней был чистый сарафан темно-синего льна, тонкий платок прикрывал косу. Она не любила, когда на нее смотрят, но этот взгляд был не просто взглядом — он был, как тяжелая рука, которой проверяют, крепко ли набита подушка. Аверьян подолгу, без стыда, провел глазами по ее лицу, по шее, по тонкой белой кисти на краю стола. И — улыбнулся. Не глазами, — губами: тонкими, как нож.

— Улыбнись, — приказал он просто.

Арина подняла на него глаза — и не улыбнулась. В уголках рта у нее дернулся мускул, как у человека, которому предлагают укусить слишком кислое.

— Не слышишь? — он протянул руку, ухватил ее за подбородок холодными пальцами, приподнял лицо, как поднимают крышку с кувшина. — Улыбнись. Посмотрим, какие зубы у моей покупки.

Слово «покупки» обожгло. Воздуха не стало. Арина попыталась отстраниться, но пальцы его, сухие и сильные, удержали. Он большим пальцем провел по ее нижней губе — медленно, как будто стирал воображаемую крошку. Она ощутила ледяную полоску, а затем — стыд своей беспомощности. Савелий молчал; в его молчании был не страх — расчет: «не спорь сейчас, спорить будешь на торгах».

— Петь умеет, — добавил Аверьян, не разжимая хватки. — Слышал. Споешь по моему слову — для кого скажу, когда скажу, как скажу. А язык свой будешь держать за зубами. — Он отпустил, и пальцы ее на миг остались в воздухе, как листья после порыва ветра. — Голова — вниз. Так. Тихо. Умница.

Арина опустила взгляд — не потому, что «умница», а потому что в этом взгляде мелькнуло такое мерзкое наслаждение, что она сотворила себе крышу из ресниц и спряталась. На щеках у нее пылало, в горле стоял деревянный ком. Дуня у двери вцепилась в подол юбки — рвать было нельзя, но очень хотелось. Пелагея в соседней избе так ударила по тесту, что из миски взвился белый снег.

— Сроки, — сказал Савелий ровно, — мы оговорили. В неделе две. К Воздвиженью все будет готово.

— К Воздвиженью, — повторил Аверьян. Встал. Двинул к ней шаг, будто хотел еще что-то сделать — не сделал. — Девицу береги. Не люблю товар с помятостями.

Он ушел. За ним — двое. Тишина упала, как мешок с мукой; из него поднялась белая пыль, и все в доме было ею покрыто. Савелий сел. Арина стояла, не касаясь стула, как будто он был чужим.

— Так надо, — сказал он, не поднимая глаз. — Так — лучше.

— Для кого? — спросила она глухо, и не узнала собственного голоса.

Он посмотрел на нее, как смотрят на человека, который вдруг решил задавать вопросы, не будучи для того рожден.

— Для всех, — ответил. — И для тебя тоже. Сядь, Арина.

Она не села. Она развернулась и вышла, как будто вышла из холодной бани — слишком быстро, скользко, не чувствуя ног. Дуня попыталась остановить ее за плечо — ладонь соскользнула. Пелагея выглянула — и тут же спряталась.

Арина поднялась в свою горницу, села на край кровати, сняла платок, медленно распустила косу. Волосы упали на плечи тяжело — как вода из ведра. Она сидела и слушала, как внутри у нее шевелится — то ли птица, то ли нож: «нет». Не слово — сущность. И чем дольше она сидела, тем явственнее оно становилось. Ей казалось: если остаться — «нет» перетрут в муку, смешают с водой и испекут из него белый хлеб послушания, который придется есть, плача.

Солнце склонялось к воде. С причала доносился тяжелый стук — катили бочки. На дворе повздорили двое мальчишек, потом помирились — разом. Вдоль по улице прошла баба с корзиной — как тень, и тень от ее корзины легла на стену точь-в-точь на то место, где у Арины висел матерчатый мешочек — маленький, будто детский. В мешочке были — нитка, игла, деревянный гребешок, две монеты, старый ножик с костяной ручкой, кусок черствого хлеба. Арина подняла мешочек, долго держала его в руке — тяжесть небольшая, но решающая.

— Дуня, — позвала она, приоткрыв дверь.

Дуня подошла, не удивившись. У старых женщин на лицах есть складка — особая — для такого часа.

— Куда? — спросила она тихо.

— К воде, — сказала Арина. — А дальше — как выйдет.

— Сразу скажу: глупость, — Дуня вздохнула. — Но если родилось — родилось. Жениха твоего не люблю — от него холодом. — Она быстро, умело заложила Арине волосы, повязала ей темный платок — так, чтобы лицо пряталось тенью. — Накинь кафтанчик Сережки — не узнают. Возьми еще вот — крюк лодочный. И соль. — Она сунула щепоть соли в платочек. — Вода любит, когда с ней делятся.

— Спасибо, — сказала Арина и вдруг обняла ее крепко, как ребенка — с отчаянной благодарностью. — Не говори ему — пока.

— Я не дурная, — хмыкнула Дуня, а потом, уже шепотом, в самое ухо: — Пой, когда страшно станет. Только тихо.

На дворе было лоскошно и пусто: все ушли к пристани, развить огонь, смотреть на последние баржи. Арина, накинув Сережкин короткий кацавей, спустилась к воде, как к себе. На причале стояло несколько лодок — тяжелых, широких, пахнувших дегтем и мокрым деревом. Был маленький челночок, легкий, как ладонь. Веревка, которой его привязали, была скручена наспех. Арина развязала узел, который только казался сложным — пальцы знали, ниже ткани есть простое. Лодка чуть качнулась — как поцелуй.