Чтение онлайн

Прежняя жизнь представлялась Козлову долгим плаванием на большой барже по полноводной реке. Он плыл с шумной командой и как-то особо не задумывался: туда ли? На реке не заблудишься. Это была размеренная, предсказуемая жизнь матроса, где день походил на день. Так же медленно, незаметно и скучно растут деревья и дети, течет равнинная река, однообразно звенит летний день. Но однажды ночью он проснулся от гнетущего ощущения глухоты и неподвижности. Пока он спал, река сменила русло. Его прочная баржа, зарывшись днищем в ил, стояла посредине мелкой старички. А на борту, кроме него, никого не было. Привычная скука сменилась безысходной тоской. Над ним не было неба, под которым он чувствовал себя защищенным. Вместо непробиваемой сферы зияла дыра, в которую засосало немногих друзей, старые привычки и мелодии, заботы, планы на остаток жизни и саму душу. Все навсегда пропадало в этой черной дыре, пахнущей сырыми сквозняками. Он тосковал о вчерашней скуке, которая теперь казалась настоящей жизнью.

С появлением Руслана небо вернулось на место. В его жизни появился смысл. Он снова чувствовал себя нужным. И вот…

— Ты что, батя, в лифте родился? Почему двери не закрываешь?

— Как ты сказал? — с трудом повернулся Козлов. Он сидел в шубе и шапке за столом, на котором не было ничего, кроме лежащего на боку «Медведя», набитого окурками, и пустой пачки «Примы».

— Двери у тебя открытые. В прихожей сугроб намело.

— Двери?

— О, посмотрите на него! Водку пьем, да? Курим, да? Молодец! И печь холодная. Еще раз молодец. А где Тимка?

Кружки на плите зашевелились, и из печной утробы кот пожаловался на жизнь. Руслан открыл дверцу, но Тимка не спешил покидать теплое место. Лишь высунул наружу черную от сажи мордочку и мяукал, как разговаривал.

— Заморозил тебя батя, — посочувствовал ему Руслан, — голодом заморил…

Ободренный Тимка выпрыгнул из печи и отряхнулся, наполнив кухню едким пеплом. Козлов посмотрел на испачканного сажей и пеплом страшного кота, зажал сложенные ладони коленями и, склонив голову набок, стал разглядывать собственный валенок. Застеснялся.

— Ты не уехал? — спросил он.

Руслан, заталкивая в печь полено, посмотрел на него с иронией.

— Если бы я уехал, меня бы здесь не было. Где спички?

— Спички? Твоя мама сильно на меня рассердилась?

Руслан поджег бересту.

— За что на тебя сердиться? Просила передать, что ты замечательный человек. Она бы и сама тебе это сказала. Просто торопилась на автобус. Ты ее должен понять. Навалилось все сразу. Да еще мороз. Понимаешь?

— Ты сказал: батя…

Руслан подошел к Козлову, положил руки на его плечи. Плечи мелко тряслись.

— У меня три отца. Одного я не знаю. Другого мне нашла мама. А тебя я сам нашел. Первого отца уже нет. Второй уедет. Тебе от меня не отвертеться. Даже не думай. Давай так договоримся: ты меня усыновил, я тебя убатерил. Дождемся Мамонтовых, сдадим под расписку бабу Надю — поедем в Алма-Ату. Я буду учиться, а ты устроишься в «Элитстрой». Будешь дворцы для богатеньких буратино строить.

— Какой из меня теперь строитель. Все позабыл, — возразил Козлов, массируя ладонями лицо. — Лучше я для них могилы буду рыть.

— Не возражаю, — одобрил его намерения Руслан, — было бы дело по душе. А летом в гости к бабе Наде будем приезжать.

— Летом у нее и без нас гостей полон дом. Куда она нас поселит? На чердак?

— Зачем на чердак? Купим палатку, поставим рядом с Бимкиной конурой. Представляешь: выйдет баба Надя утром во двор, стоит перед Бимкиной конурой чашка, а перед нашей палаткой — две тарелки.

— Глубокие, — уточнил Козлов, но, подумав, отверг этот вариант. — Нет, меня уже не выкорчевать. Вот получат Мамонтовы квартиру в Полярске, заберут к себе бабу Надю, а я останусь домовым старый дом сторожить. Будете на лето сюда слетаться.

— А где ключи? — заволновался Руслан.

Козлов похлопал себя по карманам, подумал-подумал и сказал:

— На гвозде не висят? Опять, наверное, Бимка украл да в снег закопал. Ишь, моду взял. Ищи теперь по всему двору.

У бабы Нади запела рябая курица. Сквернее приметы не бывает. Изловила ее старушка и во избежание беды зарубила.

Не успели доесть куриный суп, как заплакала антиалкогольная икона.

— Как бы хуже не было, — заволновалась баба Надя.

— Хуже не будет, — успокоил ее Козлов, — хуже уже не куда.

Но он ошибался.

Хотя младший Шумный в свое время ел горстями жирный степноморский чернозем, клянясь, что работы на карьере не влияют на тело плотины, ему мало кто верил. Его скорый отъезд в Германию ни для кого не был тайной. Козлову не зря снился замурованный в плотину мамонт. Взрывы основательно сотрясли ее, и трещина определенно была не поверхностной. После каждой зимы разлом становился все заметнее. Вначале плотина едва сочилась, как икона, заплакавшая у бабушки Мамонтовой, потом появилась маленькая струйка. Как грудной ребенок пописал. Ее можно было закрыть мизинцем. Но когда заструился ручеек, умирающий, давно равнодушный к напастям Степноморск осознал угрозу, встрепенулся и зашумел, страшась повторить судьбу Ильинки. Второй потоп — это уж слишком. Зашумели старики, не желающие быть смытыми вместе с оставшимися домами и кладбищем. И тогда младший Шумный привез из Алма-Аты эксперта. Для ознакомления с результатами инспекции народ собрали в Доме культуры. Он уже несколько лет стоял закрытым. Внутри пахло сыростью, по догнивающей сцене было страшно ходить. Исчезли кресла, батареи отопления, занавес, даже ручки на дверях. Печальной пустотой своей здание напоминало заброшенную и разграбленную церковь. Эксперт попытался взойти на сцену, но первая же ступенька обломилась, и, не рискуя жизнью, он на цыпочках, поддерживаемый за локоток Шумным, прошел в центр зала по наклонному полу, скрип досок которого свидетельствовал о грибковом заболевании. Веселое лицо эксперта составляло разительный контраст с печальным событием, по поводу которого собрался народ. Он много шутил, вкусно икал и пообещал построить домик на островке перед плотиной, настолько был уверен, что она простоит вечно.

Успокоенные, хотя и сомневающиеся в добросовестности специалиста по трещинам в плотинах степноморцы разошлись по домам. Веселый эксперт домик на острове строить не стал, и в тот же день Шумный отвез его на своем джипе в аэропорт областного центра. А вскоре и сам Шумный, похоронив сына, уехал в Германию.

Ночью Степноморск проснулся от шума.

Из тела плотины хлестала пенная струя. Впрочем, водяной сноп, дугой вырывающийся из зеленого от водорослей бетона, уже нельзя было назвать струей. Он в считанные минуты смыл красивый островок, на котором вкушал шашлык и собирался строить домик эксперт по щелям в плотинах. На месте острова в образовавшейся воронке темным пивом бурлила вода.

Аким приказал завалить дыру в плотине камнями из того самого карьера, который и послужил причиной беды. Но пока решали, как это сделать и на чем подвозить камень, произошло обрушение, и трещина превратилась в провал, но самое печальное — над бурлящим потоком рухнули перекрытия моста. Поскольку карьер был хотя и рядом, но на противоположной стороне, а вода в реке ниже плотины поднялась до уровня прежних весенних паводков, не только скрыв броды, но и смыв все мосты до самого областного центра, добраться до карьера было невозможно. Оставалось материться, молиться богам и в панике спасать барахло на тачках, скрипучих велосипедах, собственном горбу.

Беда разрешилась сама собой. Вода из «моря» пролилась, как жидкий суп из солдатского котелка, пробитого шальной пулей, и вернулась в прежнее русло. Настала тишина опустошения, когда радость спасения и печаль потери перемешались в душах бессильных что-либо предпринять людей в горький коктейль равнодушия и боли. Власти решали, кто виноват и что делать — латать дырявую плотину или окончательно ее доломать и лишний раз не беспокоиться по поводу весенних заторов. Народ же хлынул на грязное пространство обнажившегося дна водохранилища — кто с бреднем, кто с наскоро сделанным сачком, кто просто с вилами, но все с мешками: разноцветными китайскими и латаными-перелатаными отечественными с фамилиями владельцев. Словно встарь, вышли люди в поле за картошкой.