Чтение онлайн

Два человека в белых одеждах отделились от серой стаи загонщиков. Отстегнув лыжи, они сели спиной к белой дюне сугроба. Солнце, взошедшее за их спинами, зажгло снег и иней на деревьях крупными новогодними искрами. Енко взял у Руслана старенькое ружье Сохи.

— Снимаешь с предохранителя. Совмещаешь прорезь со стволом и зайцем. Нажимаешь курок. Целься с упреждением. Твоя главная задача: загонщика не подстрелить. Рассредоточились.

Руслан взял ружье и отошел метров на двадцать в сторону. Слепящую солнечную тишину нарушил далекий дуплет. Проснувшиеся болотца застрочили сорочьими очередями.

— Куропаток у третьего болота подняли, — сказал Енко, глядя в бинокль.

Из-за кустов ракиты выбежала лиса и остановилась, подняв узкую мордочку. Обнюхав воздух, она круто повернулась и побежала по полю.

— Учуяла, зараза рыжая! — проводил ее взглядом Енко, опуская ружье. — Убежал воротник.

Белым комком страха прямо на них мчался заяц.

— Первый — мой, — сказал Енко и выстрелил, почти не целясь. Заяц подпрыгнул, но продолжал бежать. Он пронесся в трех метрах от Руслана, разбрызгивая вишни, но, не осилив сугроба, на пологом вираже оросил его полукругом крови и скатился вниз, жалобно вереща и загребая снег задними ногами.

Пока Руслан, мучимый состраданием, наблюдал его конвульсии, один за одним с долго затухающим эхом прогремели четыре выстрела.

— Подстрахуй, пока перезаряжу, — крикнул Енко.

Руслан поднял ружье. Снежное поле перед ним было испачкано пятнами крови. Слышались далекие крики загонщиков и деревянный перестук. Вдоль кустов зигзагами, шарахаясь из стороны в сторону, бежал заяц. Порой он останавливался, прислушиваясь к нарастающему шуму, и снова припускал. «Дурак, отверни в сторону». Но заяц боялся голой степи и жался к зарослям болотца. Руслан поймал его на мушку, но Енко опередил его. На снегу, медленно растекаясь, появилось еще одно пятно.

Белые, пушистые, они бежали и бежали к роковой черте и падали один за одним под дождем дроби. Енко стрелял из своей пятизарядки сосредоточенно, без азарта и лишних движений. Казалось, этому побоищу не будет конца, но, осыпав иней с куста, из зарослей вышел черный человек и, замахав руками, весело закричал:

— Не стреляй, Мироныч! Свои!

Загонщики разбрелись по полю, собирая убитых зайцев. Закурили, окружив окровавленный сугробик. Сдвинули шапки с мокрых лбов на затылки. Затравили охотничьи байки.

— Топтун, покажи свою задницу, — попросил, сплевывая табак с губ, гармонист с техническим образованием. И все, кроме Руслана и Енко, расхохотались, а Топтун, нахмурившись, предостерег:

— Не буди во мне человека, Поплавок!

— В прошлом году на косачей ходили, — проигнорировав угрозу, продолжал гармонист, сдерживая смех, как тошноту. — А с нами очкарик один был. Петька Жоров. Снайпер, мать его. С двух метров в корову не попадет. Ну, обмыли, как водится, трофеи. Вот Топтун и решил над ним подшутить. Выковырял из патрона дробь, заряжает ружье и говорит: «Спорим на бутылку: с десяти метров мне в задницу не попадешь». А Жоров такой человек — водкой не пои, а дай поспорить. Очки на носу поправил: «Становись!». Топтун нам подмигивает. Отсчитал десять метров и встал буквой «г». Сзади, беда такая, глаз нет. Что там, за спиной, делается — не видит. А Жоров ружье переломил, патрон вытаскивает. Мама родная! Картечь! Я же ему все седалище разворочу. Достает из патронташа «единичку» — и в ствол…

Договорить гармонисту не дали. Один Топтун не принимал участия в общем веселье. Мрачно косился по очереди на пустосмехов и с осуждением покачивал головой.

— До вечера булавкой дробь выковыривали! — перекричал хоровой хохот гармонист.

Один из загонщиков схватился за живот и, как подкошенный, сел на снег. Смеяться он не мог, а лишь икал и вытирал слезы.

— Хорошо поохотились, — сказал, улыбаясь, Соха, — мимо тебя, Мироныч, хрен проскочишь.

— Это что! — сказал Енко, зачерпнув горсть чистого снега, — вот три года назад под Двойниками была охота! Снег еще не выпал, а лед встал. Земля черная, твердая, как железо, а зайцы уже побелели. А там, кто знает, вдоль Бурли старички. Ну, и погнали их на меня. Двое по льду, двое по берегам, остальные — прямо через кусты. Такой треск стоял. Только зарылся в скирду — высыпают. Беленькие, пушистые — по черному полю. Веришь, нет — стволы красные стали. Чуть не расплавились. По пять с лишним штук на брата завалили, а одних загонщиков было пятнадцать человек.

Енко снегом стал оттирать капли крови с маскхалата.

— А я больше рыбалку люблю, — сказал, улыбаясь, Соха. — Рыба — она холодная. Поймаешь — ни крови, ни крика. А зайчика подстрелишь — кричит, как ребенок.

В ночь после охоты Руслану приснился шуршащий крысами подвал. Он перетягивает резиновым жгутом руку выше локтя и чувствует, как она немеет, тяжелеет, набухая кровью. Но рука эта не его. Он поднимает голову и видит Свету. Ржавый шприц протыкает голубую вену. Крысы слизывают кровь.

Руслан проснулся со страхом, знакомым людям, бросающим курить, когда в ночном кошмаре они нарушают запрет. Козлов стоял на коленях перед печкой, со скрежетом выгребая из поддувала золу. Зимой в серый час до восхода солнца деревенские дома полны сумрачной тоски и скуки, проникающих с морозных пространств через затянутые льдом проруби окон. В некоторых семьях проснувшемуся человеку желают доброго утра, оберегая от смертельной радиации предутреннего безвременья. Но Козлов не признавал этого обычая.

— Сегодня ночью Булат Мухамеджанов повесился, — бесстрастно проинформировал он о последних событиях мертвого города.

Пахло золой. Руслан прижал раскрытую ладонь к окну и держал, пока тепло руки не прожгло лед до стекла. Все, с кем близко сводит его судьба, плохо кончают.

С тех пор как Мэлс Мухамеджанов воскресил Козлова, дом целителя стал для Руслана библиотекой. Поначалу он лишь просматривал книги методом быстрого чтения, но со временем пришлось изучать разного рода системы оздоровления досконально, поскольку старик не только интересовался его мнением, но и горел желанием поспорить. В библиотеке Мэлса не было лишних книг. Он все любил. И каждую одевал в новый переплет. Особо ценные прятал в деревянные обложки, оббивая их жестью. Книги запирались на крючки, засовы и напоминали сундуки с кладом. Передавая их, целитель, заглядывая в глаза Руслана, умолял обращаться с ними осторожно и всякий раз обертывал пожелтевшей газетой. Возвращалась книга в той же газете. И были они столь аккуратны, что ее хрупкая плоть почти год обращалась между домами. Мухамеджанов признал в Руслане человека интеллигентного на том основании, что он не оставлял пометок, не загибал страницы и не переламывал варварски книги для удобства чтения. К тому же как человек, окончивший школу с языковым уклоном, в меру сил помогал целителю овладеть английским.

Всякий раз, проходя в кабинет нового друга, Руслан здоровался с Булатом, и никогда бородач не отвечал ему. Но однажды, когда они с целителем пытались беседовать по-английски, Руслан спиной почувствовал взгляд великого молчуна. Уходя, он по обыкновению попрощался с ним, и в ответ, к его удивлению, Булат кивнул головой. Руслан присел на краешек дивана и, коснувшись руки лежачего, спросил:

— Почему вы все время молчите?

Тот посмотрел на него долгим, отстраненным взглядом существа из другого мира и ответил тусклым голосом, лишенным живых интонаций:

— Говорить — значит обманывать.

— Почему? — удивился Руслан.

— Слова — ложь, — промолвил Булат, закрыл глаза и тяжело задышал, утомленный долгим разговором.

Надо ли было лезть в чужую душу, не разобравшись со своей? С этого дня Руслан заходил к Мухамеджановым столь часто, что свирепый волкодав перестал обращать на него внимание. Если при прощании Булат не отвечал ему, Руслан молча уходил, но если кивал, можно было поговорить. В таких случаях отец Булата, чтобы не потревожить своим присутствием тонкую паутинку общения, уходил на улицу и там дожидался Руслана. «Сегодня вы говорили шесть минут», — шептал он, провожая гостя до калитки.