Чтение онлайн

При всём моем безграничном гумнонизме и общечеловекнутости - сочувствия к ним не ощутил. Почему-то.

Не смотря на множество эмоциональных высказываний этих "горлохватов и ухорезов", ситуация не прояснилась: я не был уверен ни в захвате Манефы, как мне померещилось сразу после их появления здесь, ни в роли Софьи в происходящем.

Свидетели в Боголюбово дружно говорили о добровольности обета и пострижения княгини. Собственная аналитика говорила другое. Но можно ли верить суждениям 21 века в веке 12? Корректны ли мысли атеиста о мотивах действий человека верующего? А измышления дерьмократа, либераста и, между нами, натурального простолюдина (в душе) и пролетария (повсеместно) - о допустимом и предпочтительном у аристократов?

Мне, к примеру, стреляться со стыда - никогда в голову... Не в смысле - пули, а в смысле - идеи. Им жить, видите ли, стыдно! Мне - стыднее умереть, дела не доделав.

Я хочу сперва увидеть смерть врага. А вот "белая кость" чуть что - что в висок, что в роток - постоянно. Как говорят.

Похоже, Сторжею - прибрали. Вероятно - и Хрипуна с лодочкой. Жалко: там вещички мои - "огрызки", зажигалка, наручники... И морду я ему набить собирался...

Плевать. "На весь век - одна голова" - русская народная мудрость. Ей и последуем.

Сидеть на жёрдочке, в смысле - лежать на балке, было скучно и неудобно. Хотелось кушать и пить. И вообще... Ску-у-учно. Разные гипотезы, по поводу происходящего вокруг, возникали и тихо складывались стопочкой в моём мозгу. Поскольку не могли быть доказаны или опровергнуты. Полоса солнечного света из щели незакрытых ворот амбара постепенно сдвигалась. Светило дошло до зенита. Не в смысле футбольном, а в смысле астрономическом. И пошло себе дальше. А я ждал, прислушиваясь к звукам во дворе монастыря и бурчанию у себя в животе.

Вариантов было два: или придёт Манефа и... и чего-нибудь скажет. Или - не придёт. Тогда, как стемнеет, я постараюсь выбраться отсюда сам. Тут, конечно, есть монастырские псы. Которых я, после смерти Варвары в Смоленске... Но люди - страшнее.

Уже на закате услышал, как по монастырскому двору прошла толпа мужчин, звякая оружием. Ну и хорошо: стража епископская убралась. Ёжику понятно, что оставлять особей "мужеска пола" в женском монастыре на ночь... Можно, конечно. Но это уже чуть другой уровень экстремальности. И последующей потери репутации в глазах окружающего православного населения.

Отзвонили вечерю, по двору прокатилась волна негромких женских голосов, разошедшихся по кельям своим. В сгущающихся сумерках вдруг качнулась воротина амбара:

– - Ванечка. Где ты? Ваня... Ой!

Голос Манефы был полон тревоги, волнения и любви.

– - Т-с-с...

Я аккуратненько свесился с балки и спрыгнул у неё за спиной. Вроде, за воротами нет никого.

– - Ой, испугал-то как...

Она прильнула ко мне. И... И довольно скоро оттолкнула меня.

– - Нет! Не надо! Не сейчас! Ваня! Господин мой! Пойдём! Софья ждёт!

Мда... Пришлось оторваться.

Как жаль! "Позавтракаем любовью" у нас получилось несколько... "блин - комом". Может, "поужинаем" лучше? "Ужин на двоих"...

– - А она-то причём?

"Зачем нам кузнец?
– Кузнец нам не нужен".

Как оказалось, Софья улучила минутку и переговорила с игуменьей "под рукой". Плакалась и просила помощи. Пребывая в неизбывном душевном волнении о детях своих. Ибо, по суждению её, князь Андрей послал за ней гонца потому именно, что с сынами беда неведомая случилась. Может, младшенький, Глебушка, заболел тяжко, злобной мачехой замученный. Может даже и в предсмертии своём, матушку единственную кличет, а её с Ростова не пускают, велят владыку ждать. А там дитё малое, роженное-няньченное...

Горькие слёзы матери, проливаемые о мучениях сыночка своего, тронули сердце Манефы. Софья же, отринув прежнюю свою высокомерную манеру, нижайше просила прощения у игуменьи за дурные дела и да злые слова, прежде сделанные и произнесённые. Даже и на колени пасть пыталася в раскаивании душевном. Ибо злобствовала по недомыслию, ибо, по приходу своему в обитель, полагала Манефу - "псом цепным владыкиным", а все упрёки её - стремлением злорадостным унизить да ущипить бедную инокиню, заточённую в монастырь волею сурового и жестокосердного Феодора.

Растроганная жалобными мольбами и горючими слезами бывшей княгини, мать Манефа и сама всплакнула с ней на пару. После же поклялась помочь душе страждущей. Для чего велела Софье ждать, после наступления темноты, у ворот монастырских, собравшися в дорогу.

В рассказе была деталь, которая мне показалась странной: а с чего это Софья пошла к нелюбимой ею игуменье просить помощи? Но Манефа просто объяснила: пребывающая в паническом беспокойстве о своих сыновьях мать - кинется упрашивать любого, кто, в её горячечном воображении, помочь может.

Другой вопрос: а что ж Софья - Сторожею не расспросила о сынах?
– тоже получил правдоподобный ответ: "приставленная" монашка, видать, сразу мою спутницу захомутала, с княгиней поговорить толком не дала.

Манефа подгоняла меня, заставляя переодеться в принесённые ею тряпки. Подрясник, на мой вкус - весьма неудобен. Камилавка с кафтырём... да ещё большой тёмный платок сверху... Монастырская одежда ещё более "стреноженная", нежели просто женская. Нормально двигаться, видеть, слышать... просто - дышать в ней было для меня проблемно.

Вспомнился мне Киев и Фатима, выгуливавшая "княжну персиянскую" по боярскому двору в пыльном мешке с решёткой-намордником из конского волоса. Смысл тот же: ничего не видеть, ничего не слышать, ничего никому не сказать. Ходить меленько, медленно, степенно, благочинно и благолепно, смирно и смиренно...

"Кобылица молодая,

Честь кавказского тавра,

Что ты мчишься удалая?

И тебе пришла пора;

Не косись пугливым оком,

Ног на воздух не мечи,

В поле гладком и широком

Своенравно не скачи.

Погоди тебя заставлю

Я смириться подо мной,

В мерный круг

Твой бег направлю,

Укороченной уздой!".

Смысл один - что инокине божьей, что наложнице гаремной: наряды - "укороченная узда". Чтобы - "смирилась подо мной".

Манефа подгоняла и поторапливала, тащила за руку, суетливо оправляя косо и неумело надетые тряпки.

– - Ванечка, родненький, давай-давай, быстрее, не дай господи - увидит кто... вылезают посреди ночи из келий... не спиться им, бестолочам... пойдём-пойдём, миленький, в воротах убогая моя стоит... она вас до лодочки проводит... из города выведу... извини, родненький, только лодочку и смогла найти, самому грести придётся... вот серебра чуток на дорожку...