Чтение онлайн

Собрались у окраины под защитой огромных тополей. Чистяков связался с Пантелеевым, доложил о результатах боя.

– Ну и не телитесь. Гоните к назначенному месту, – приказал командир батареи.

Сведения о подбитых немецких машинах и раздавленных пушках он словно пропустил мимо ушей.

– Подождите, дайте с коробочками разобраться. Почти все повреждены! – кричал в отчаянно трещавшую рацию младший лейтенант.

– Все не слава богу. Быстрее разбирайтесь.

Молодецкого удара по никому не известной деревеньке Сухая Терёшка явно не получилось. Опорный узел в основном уничтожили, сумели уйти менее половины гарнизона. Но, как всегда, немцы наносили крепкие удары.

Рота капитана Сенченко, вернее, ее остатки, представляла удручающее зрелище. На ходу остались всего три танка. У одного из них не вращалась башня, а экипаж старшины Кочетова был сплошь контужен. Лобовой удар повредил систему наводки орудия. Кроме того, треснуло одно из колес, и его срочно меняли с помощью других экипажей. Башнер-наводчик, едва не главное лицо в экипаже, от которого зависела меткая стрельба, лежал среди раненых.

Вначале мелкие раны не внушали опасения, но вскоре лицо опухло, посинело, а глаза превратились в узкие щелки. Сам Кочетов с перевязанным плечом лежал рядом с машиной и жадно пил холодную воду из фляжки. Сумеет ли он дальше воевать, неизвестно.

«Тридцатьчетверка», которая сопровождала самоходную установку Чистякова, лишилась командира. Гусеницу натягивали под огнем противотанковой пушки и пулемета. Двое танкистов были ранены, а снаряд, ударив в моторное отделение, вызвал повторный пожар, который с трудом потушили.

Танк притащили на буксире, осмотрели и пришли к выводу, что без ремонтников не обойтись. Но самой острой проблемой стали раненые. Их лежало и сидело в тени тополей человек двадцать пять. Санитары наложили перевязки, шины на пробитые руки-ноги, но половине требовалась срочная медицинская помощь.

Обгоревший танкист, не находя себе места от боли, вышагивал, растопырив сожженные до костей руки. Ему наливали спирта, он затихал, но, посидев немного, снова вскакивал.

– Когда в санбат повезут? – повторял он.

Трое-четверо лежали без сознания, изредка приходя в себя. Парнишке – десантнику лет семнадцати – оторвало ступню. Он весь покрылся нездоровым румянцем, стонал и вскрикивал. Спирт, который ему давали, чтобы облегчить боль, в парня не лез. Его сразу начинало рвать.

Сносили убитых и складывали в ряд. Экипажи возились с повреждениями. Чистяков и Лученок забрались под самоходку и рассматривали закопченное днище. Тимофей ковырнул монтировкой, сверху посыпалась окалина и отвалился сгоревший кусок металла.

– Как на сковороде, нас чуть не поджарили, – рассуждал механик. – Хорошо, что быстро с фрица соскочили. А то бы солярка вспыхнула. Маслопровод протекает, сколько мы за вчера и сегодня ударов словили? Штук пять, не меньше.

Сенченко разговаривал по рации со Швыдко и заикался от злости:

– Машины побитые в порядок приводим и мертвых собираем.

Должно быть, Швыдко небрежно отозвался о погибших, потому что командир роты взвился и стал заикаться еще сильнее:

– Я ребят в канавах валяться не оставлю. Ты… вы, товарищ майор, о людях не имеете права так говорить. Еще нужна са-санитарная машина. Двадцать раненых, почти все тяжелые… а танков в строю всего три. Какие потери у немцев? Чистяков доложит, мне тяжело говорить. Да, контужен, но в строю остаюсь. Саня, переговори с майором.

Последние слова он произнес почти с ненавистью. Чистяков, никак не обращаясь к майору, сообщил, что уничтожены два штурмовых орудия, один танк Т-3 и три противотанковых пушки. Наших погибло тринадцать или пятнадцать. Немцев уничтожили десятка два, может, чуть больше.

– Раненых распорядитесь забрать, – напомнил Саня, глядя на дергавшегося в агонии паренька с оторванной ступней.

Затем сунул трубку радисту из машины Сенченко и приказал связаться с Пантелеевым.

– Иван Васильевич, раненых человек двадцать пять, половина – тяжелые. Надо срочно эвакуировать, помирают люди. И снаряды подвезти, у меня всего ничего осталось. Швыдко сообщили, но я на него не надеюсь.

Ответ получил сухой, которым Саня остался недоволен. Пантелеев сказал, что о раненых уже доложено, но все они из состава танковой бригады. Решение принимает их начальство. А снаряды самоходчики получат на месте. В конце разговора посоветовал не задерживаться.

– Двигайтесь хоть тремя машинами, хоть двумя. Но, если задержитесь, могут обвинить в трусости, – и добавил совсем уж не к месту: – Уклонение от боя приравнивается к дезертирству.

– Спасибо, что просветили, – буркнул Саня.

Паренек дернул обрубком последний раз и вытянулся. Глаза смотрели в небо, замутненное дымом от пожаров. Еще Саня заметил, что из укрытий вылезли местные жители. Тушили дома, растаскивали баграми горящие сараи.

Подошли две женщины и бородатый мужик. За ними вереницей тянулась стайка детей. Один из мальчишек постарше был одет в немецкий френч, свисающий до лодыжек. Принесли два больших кувшина молока, а мужик бутыль самогона.

– Спасибо, что село спасли, – поклонились женщины.

– Чего там спасли, – криво усмехнулся Саня. – Вон сколько домов сгорело.

– В соседних селах подчистую все сожгли. Нам, считай, повезло.

– Примешь стакашку, товарищ лейтенант? – обдув пыльный стакан синего стекла, предложил мужик.

– Нет. Танкистам тоже не предлагай.

– А я выпью, – протянул руку старший сержант, командир десантного взвода. – Чтобы все это блядство не видеть.

Он был на взводе, но держался крепко. Опрокинул стакан, женщина протянула ему ломоть хлеба.

– Чего ругаться? – сказал мужик, наливая новый стакан бойцу, подошедшему следом. – Воевали вы смело и немцев вон сколько перебили.

– Это нас перебили, – стукнул себя в грудь сержант. – Вечером роту в один взвод свели и тыловиков добавили. Поставили меня ими командовать потому, как всех офицеров поубивало. Сейчас от роты, то бишь взвода, отделение осталось. И те, которые лежат, почти все мои. Их в госпиталь везти надо, а машину не дают.

– Как тут немцы себя вели? – спросил радист Денисов. – Зверствовали небось?

Ему было интересно. Это была первая деревня, в освобождении которой он принимал участие.

– Так и вели, – рассказывал мужик, не забывая наливать стакан за стаканом и поднося раненым. – Когда переночевать надо, из домов в сараи выгоняли. Поросенка увидят – стрельнут. Всех гусей пожрали, которых спрятать не успели.

– А людей? Советских граждан?

– Молодых, человек пятнадцать, в Германию весной угнали. Где они, что с ними – неизвестно.

– Когда пленных перегоняли, отставших человек пять постреляли, мы их хоронили, – рассказывала женщина.

– Полицаи в селе остались? – спросил старший сержант.

– Ушли… давно ушли, – дружно замахали руками женщины. – И староста тоже, хоть и вреда не делал.

В их голосах слышалась напряженность. Они угадывали, выпивший сержант с автоматом, только что вышедший из боя, готов застрелить и полицаев, и старосту. Видимо, не так просто обстоят с ними дела. Все свои, деревенские, чья-то родня. Может, прячутся, боятся, что убьют в горячке.

– Ладно, – прервал разговор ротный Сенченко. – Нам пора. Вы за ранеными присмотрите. Через часок-другой машина за ними приедет.

– А погибшие?

– Ими похоронщики займутся.

На самом деле ни Чистяков, ни Сенченко не были уверены, что в ближайшие часы кто-то здесь появится.

Наступление на правом фланге Курской дуги шло рывками. Многие части были ослаблены в первые дни тяжелыми оборонительными боями, понесли значительные потери. Теперь, когда от обороны перешли к наступлению, дивизиям и полкам приходилось буквально прогрызать хорошо укрепленные немецкие позиции одну за другой.

Сенченко и Чистяков нашли майора Швыдко на окраине сгоревшего поселка в низине, поросшей редким березняком. Пока двигались к месту назначения, наткнулись на следы недавнего боя. Немецкая траншея была перепахана воронками и гусеницами машин.

На поле дымили и стояли подбитые не меньше десятка «тридцатьчетверок» – значит, здесь действовала бригада. Лежали тела погибших пехотинцев. Чистяков увидел знакомый силуэт сгоревшей самоходной установки СУ-152. Наверное, машина из их полка. Хотел сделать крюк, глянуть, что и как, но поле обстреливалось.

Вокруг траншеи тоже лежали трупы: и наши и немецкие. Многие немцы были раздавлены гусеницами танков: сплющенные тела в изодранных френчах, от некоторых остались кровяные ошметки. Танкисты, понесшие большие потери, никого не щадили. Из перепаханной земли торчали искореженные пушки, пулеметы, обломки снарядных ящиков.

Швыдко оглядел прибывших. Круглое, обросшее щетиной лицо комбата подергивалось, отсутствовало обычное брюзгливое выражение. Наверное, майор считал себя суровым и решительным командиром. Но подчиненные этих качеств в нем не видели. Посылать своих людей напролом вперед, а самому плестись в хвосте – решительностью здесь не пахнет. А суровость оборачивалась бесконечными придирками.

Швыдко служил в штабе бригады. До этого, в конце тридцатых, командовал танковой ротой. В конце зимы в связи с большими потерями командного состава был назначен заместителем, а вскоре командиром батальона. Получил наконец к сорока годам майорское звание и второй орден.

Сегодня в наступлении участвовала практически вся танковая бригада. Майору выделили из резерва еще одну роту, но в ходе многочасового боя она была наполовину уничтожена. Швыдко не забыл, как к нему примчался на «виллисе» комбриг и закричал, не обращая внимания на подчиненных:

– Чего отсиживаешься? А ну, вперед! Там твои танки топчутся, а ты в тылу околачиваешься!

И Швыдко двинулся вперед. Танки не околачивались. Смяв линию обороны, понесли большие потери при штурме и далее, когда утюжили, выбивали врага из другой траншеи, многочисленных укреплений, отсечных ходов. Измотав наступавшую дивизию и выбив почти целиком передовые роты, немцы отступили и закрепились по своей обычной привычке на высотах.

Атака, в которой участвовали три танковых батальона, не увенчалась успехом. Майор, обозленный на комбрига, потребовал, чтобы самоходки-«зверобои» шли в наступающем строю. Но командир самоходного полка осадил его, напомнив, как Швыдко сутки назад кидал тяжелые САУ вопреки уставу впереди своих машин.

Две самоходки Пантелеева активно участвовали в атаке, поддерживая батальон, и расстреляли три боекомплекта. Правее действовали остальные «зверобои» полка. Там имелись потери, встречный огонь был очень плотный.

Комбат Швыдко, не отличавшийся особой смелостью, уже несколько раз похоронил себя. Снаряд ударил в «тридцатьчетверку», шагах в двадцати от него. Собственно, майор шел, прикрываясь этой машиной, и только поэтому уцелел.

Зато не повезло его подчиненным. Из вспыхнувшего танка успели выскочить лишь двое. Один из них сумел сбросить горящую одежду, у второго не хватило сил. Он крутился, как волчок, исходя непрерывным криком, не в силах сорвать комбинезон.

Обреченному человеку никто бы не смог помочь, он доживал последние минуты. Кроме того, вокруг непрерывно взрывались мины, летели пулеметные трассы, поднимали огромные фонтаны земли тяжелые гаубичные снаряды. Пехота забилась в захваченные траншеи, укрывалась от обстрела в блиндажах, а бронетехнике дали команду отойти.

Машины пятились назад, стараясь на подставлять под вражеские снаряды менее защищенные борта. Швыдко торопил механика, было бы обидно погибнуть, когда атака закончилась.

– Ой, да не торопите вы меня! – не выдержал механик зудящего голоса майора. – Кормой уходим, воронки кругом. Перевернуться можно.

Временно остановились в низине, поросшей березняком. Сенченко докладывал Швыдко, что происходило в Сухой Терёшке. Не забыл спросить, послали ли за ранеными грузовик или нет.

– Не до твоих раненых было, – отмахнулся Швыдко. – Пока вы по деревне плутали, тут такая мясорубка шла.

– Мне в санчасть сообщить? – двигая скулами, выкрикнул Сенченко. – Я ведь просил!

– Ладно, сейчас сам свяжусь.

– Ну что, «Тигров» не встретили? – спросил Пантелеев, протягивая папиросы.

– Без них мороки хватило, – прикуривая, ответил Чистяков. – Пушек понатыкали. Их проще было пехотой уничтожить, а у нас всего взвод десанта. Меньше половины осталось, да сколько еще умерли, пока помощь ждали. Комбату недосуг было о своих раненых позаботиться.

Швыдко проглотил подковырку молча, бросив короткий злой взгляд на младшего лейтенанта. В другой ситуации, может, и отматерил бы, поставив по стойке «смирно». Но не та обстановка. Чистяков со своим экипажем вчера два дота снес с дальнобойными орудиями. По существу спас остатки батальона. Кроме того, говнюк, заместителем у Пантелеева числится, будто кого поопытнее найти нельзя.

– «Тигров» или «Пантер» не встретили, – рассказывал Саня. – Но фрицы свой Т-4 хорошо укрепили. Лобовую броню усилили, плиты по бортам. Его теперь орудием «тридцатьчетверки» трудновато взять. Уделали мы один Т-4, я глянул – серьезная вещь, лобовая броня миллиметров семьдесят. И еще эти «штуги», клопы чертовы! Низкие, не сразу разглядишь, а пушки сильные.

– Я про них вам еще в училище говорил, – напомнил Пантелеев. – По сравнению с танком вроде и вида никакого, а бьют крепко.

– Крепко, – согласился Чистяков. – «Тридцатьчетверке» в пушечную подушку врезали, наводчик в санбате и орудие перекосило. Но мы две штуки сожгли вместе с Петей Сенченко. А Т-3 закопанный раздавили, в землю вплющили.

– А почему не стреляли?

Саня объяснил ситуацию.

– Рискуешь, – покрутил головой Пантелеев.

– Другого выхода не оставалось.

– Ищи выход. На какой хрен нам гаубицы поставили? Вчера два дота развалил, а сегодня как обычный танк действовал. У нас в полку уже две машины накрылись.

– Я видел. Гриша Волынов живой?

– Живой.

– А с самоходкой что случилось?

– Из «гадюки» кумулятивный заряд всадили. Трое погибли. Не надо им было приближаться. А на тех холмах впереди и доты и танки вкопанные. Пара штук, судя по всему, «Тигры».