Чтение онлайн

Ламков не знал, что делать. У него оставались две гаубицы и четыре лошади. На остальных вывезли раненых. Человек сорок артиллеристов и пехотный взвод, прибившийся к батарее, ждали его решения.

Добросовестный и верный долгу командир, не слишком продвинувшийся вверх по служебной лестнице, Николай Васильевич Ламков долго колебался, затем приказал взорвать противотанковыми гранатами одно из орудий с поврежденными колесами.

Четыре лошади (вместо положенных шести) с трудом сдвинули с места вторую гаубицу, которая весила вместе с передком три тонны. В зарядном ящике лежали всего десять снарядов, больше бы лошади не потянули. Им помогали бойцы, толкая тяжелое орудие.

В качестве дозора шли разведчики батареи и отделение пехотинцев с ручным пулеметом. Позади шагали легкораненые. Короткая летняя ночь уже сменялась рассветом. Со всех сторон доносилась стрельба, пока редкая, но и день еще не наступил. Что он принесет? В хорошее никто не верил. По одному-два человека отставали бойцы, исчезая бесследно. В первую очередь это были те, чьи родные места находились неподалеку, а также раненые.

Окружение. В сорок втором бойцы и командиры уже хорошо понимали, что это такое. Ты оторван от своих, по существу беззащитен и не знаешь, что будет через час или три. Вокруг враги и неоткуда ждать помощи. Те, кто уже побывал в окружении, отчетливо осознавали свое положение и с тревогой оглядывались по сторонам. Людей охватывало отчаяние. Впереди плен или смерть. Многие не верили после пережитого, что сумеют вырваться живыми.

Двигались молча. Да и о чем было разговаривать? Перемалывать из пустого в порожнее, что опять где-то дало маху командование, что-то упустили, не сумели предугадать? Рассыпалась, смята целая дивизия. Да что там дивизия! Месяц назад геройский маршал Тимошенко в компании с партийным начальником Никитой Хрущевым просрали Юго-Западный фронт, где сгинула не одна, а десятки дивизий.

Но эта группа, численностью человек шестьдесят (сбежали немногие), двигалась, сохраняя какой-то порядок. Капитан Ламков, ничем в глазах своих бывших начальников не выделявшийся, сбил небольшой, но твердый, готовый крепко огрызнуться кулак.

Лошади вместе с людьми тянули исправную, заряженную гаубицу. Батарея была разбита на отделения, которыми командовали проверенные сержанты Лыгин и Чистяков, рядовой Роньшин. Заместителем стал пехотный младший лейтенант, с винтовкой за плечом, закончивший недавно трехмесячные курсы и четко выполнявший все приказы.

Когда стало подниматься солнце, стало ясно – надо искать какое-то укрытие. На юго-восток прошла группа бомбардировщиков, пронеслась пара немецких истребителей. Пока никто не обращал внимания на пыльную колонну, растянувшуюся метров на двести, но было ясно, что авиация не упустит такую цель.

Опасность пришла с земли. Послышался треск мотоциклетных моторов. Два «зюндаппа» с колясками обстреляли из пулеметов хвост колонны, развернулись и стремительно унеслись назад. К Ламкову принесли на плащ-палатках двоих тяжело раненных бойцов.

– Что с ними делать?

– Перевязать хоть догадались? – с досадой спросил капитан.

– Так точно. Оба по несколько пуль словили. Не жильцы…

Капитан перехватил тоскливый взгляд одного из раненых и невольно отвел глаза. Чем он мог им помочь? Сквозь провисшую плащ-палатку, служившую носилками, тягучими каплями тянулась вишневого цвета кровь и сворачивалась шариками в дорожной пыли. Комбат приказал уложить раненых на зарядный ящик.

– Не зевать. Что это такое? Толпа бродяг или подразделение Красной Армии. Почему не отбили нападение?

– Они с трехсот метров огонь открыли, – ответил кто-то. – Из двух пулеметов и автоматов. Мы тоже стреляли, но фрицы слишком быстро смылись.

– Правильно. Они же не дураки под пули подставляться.

– Там еще один наш убитый лежит.

– Забрать документы, – приказал Ламков. – А ты, лейтенант, поставь в хвост колонны расчет «дегтярева» и пару бойцов посмышленей. Еще троих я тебе из батареи дам. Прозевали мы немецкую разведку, а они с маху бьют. Вот и наши пусть так же действуют.

– Есть, – козырнул младший лейтенант.

Послали Чистякова, Роньшина и Гришу Волынова.

– Надо бы свернуть с дороги, – осторожно посоветовал старшина батареи. – Мы тут на виду.

Ламков промолчал. Через кювет и по буграм лошади не смогут протащить гаубицу. Он рассчитывал добраться до темневшего впереди лесного массива. Однако события разворачивались слишком быстро, добраться до леса не успели.

На этот раз мотоциклистов было четыре и с ними бронеавтомобиль. Два «зюндаппа» свернули в степь, намереваясь ударить с фланга, а трехосная бронированная машина неслась по дороге в сопровождении двух других мотоциклов. На башне была установлена 20-миллиметровая пушка и спаренный с ней пулемет, которые открыли огонь пока еще короткими, пристрелочными очередями.

Вели стрельбу пулемет и автоматы экипажей мотоциклов. Видимо, вся тройка намеревалась с ходу врезаться в хвост колонны, смять и расстрелять толпу оборванных красноармейцев, которые вряд ли окажут сопротивление. Скорее начнут разбегаться и поднимать руки, как это часто случалось в сорок первом и в сорок втором году.

На этот раз немцы просчитались. Сборное отделение прикрытия во главе с сержантом-пулеметчиком, занявшее позиции по обеим сторонам дороги, открыло дружный огонь.

Антон Роньшин, раскинув ноги, торопливо выпускал пулю за пулей. Саня поймал на мушку водителя мотоцикла и нажал на спуск. Сержант-пулеметчик бил длинными очередями по бронеавтомобилю. Но пули, даже бронебойные, рикошетили от скошенных угловатых бортов и радиатора.

Чистяков понял, что они ничего не сумеют сделать. У него кроме карабина имелась противотанковая граната. Но ему не дадут даже приподняться, чтобы швырнуть ее. Если комбат не догадается ударить из гаубицы, им всем конец. Саня все же отложил карабин и приготовил гранату. Крикнул Антону Роньшину, у которого тоже имелась противотанковая РПГ-41.

– Антоха, гранатами надо…

Он не успел закончить фразу. Спаренные стволы автоматической пушки и пулемета слегка опустились. Мелкие взрывы прошли наискось, миновали его и обрушились на пулеметчика.

Чистяков лежал в пяти шагах и отчетливо видел, как подломился, вылетел из рук сержанта «дегтярев». Голова дернулась, слетела каска, а под ней осталась лишь половина головы до переносицы. Куски черепа и что-то бурое брызнули в разные стороны.

Второй номер приподнялся и тут же опрокинулся на бок. Снаряды пробили ему грудь и оторвали кисть руки. Вскочил красноармеец рядом с Чистяковым, но сумел сделать лишь несколько шагов. Пули перехлестнули ему ноги выше колен и опрокинули на траву.

Все, конец! Чистяков вцепился в тяжелую противотанковую гранату, но не понимал, что делать дальше. Страх неминуемой смерти сковал тело. Наверное, Саня закричал, и этот животный крик хоть как-то привел его в сознание, не дал вскочить, подставляя тело под пули. Он отогнул предохранительные усики и, выдернув кольцо, бросил полуторакилограммовую гранату. Она взорвалась в десяти шагах, ударив по ушам тугим звоном.

И тут же позади грохнула гаубица. Звук ее выстрела Саня не смог бы спутать ни с чем другим. Снаряд прошел мимо вильнувшего бронеавтомобиля и взорвался далеко позади. Экипаж понимал, что единственный выход – увеличить скорость и продолжать движение вперед. Если машина начнет разворачиваться, следующий снаряд разнесет ее.

Они промчались мимо, массивный бронеавтомобиль и мотоцикл, обдав Чистякова ревом, треском очередей и клубами гари. Один мотоцикл отстал, видимо, повредило осколками или достала чья-то пуля.

Оставшиеся в живых бойцы отделения прикрытия стреляли по экипажу мотоцикла из трех человек, которые пытались развернуть «зюндапп» и одновременно завести заглохший двигатель. Пуля свалила одного из немцев, второй открыл огонь из автомата. Из пробитого бака вытекала струйка бензина. Водитель тоже сорвал с груди автомат и стрелял быстрыми короткими очередями.

Ни у Чистякова, ни у других бойцов не было времени оглянуться. Они бы увидели, как шеститонный бронеавтомобиль на скорости подмял, раздавил несколько человек. Очереди хлестали по гаубице, которую спешно зарядили снова и подводили прицел.

Снаряд врезался в бронемашину, когда до нее осталось не более полусотни метров. Разодрало капот, выбив оба колеса. Ходовая часть, развороченная до самой башни, вспыхнула. Мотоцикл, следовавший за броневиком, едва не налетел на орудие. Тормознул, мастерски крутнулся, но в него в упор выпустил всю обойму ТТ капитан Ламков, кого-то убив и ранив из экипажа.

Водитель «зюндаппа», прибавив газ, пытался вырваться. Но мотоцикл со всех сторон уже облепили бойцы. Водителя проткнули штыком. Пулеметчика били прикладами, затем вытащив из коляски, топтали и добивали всем, что имелось в руках.

Одновременно десятка два винтовок и единственный оставшийся «дегтярев» вели огонь по мотоциклам, заходившим с фланга. Оба «зюндаппа» стреляли из пулеметов, крутились, уходя из-под пуль. Они не торопились отступать, хотя видели, что бронеавтомобиль уже горит, а два других мотоцикла подбиты.

Очереди скорострельных МГ-34 свалили одного, другого бойца на дороге. Ответный огонь достал пулеметчика в коляске. Водитель погнал продырявленную машину прочь, тело убитого пулеметчика подбрасывало на ухабах.

Последний «зюндапп» приостановился. Там сменили перегревшийся ствол и ударили длинной настильной очередью, заставив бойцов залечь. Но уже развернули в его сторону гаубицу и торопливо шарахнули осколочным снарядом. В горячке не забили сошники в землю. Тяжелое орудие, подпрыгнув, разбросало артиллеристов. Взрыв взметнул фонтан земли с перелетом. Мотоциклист, уходя от следующего снаряда, набрал скорость и скрылся за бугром.

Чистяков, Роньшин, Волынов и трое красноармейцев бежали тесной кучкой к «своему» мотоциклу. На нем не было пулемета, а экипаж был почти весь выведен из строя.

Один из мотоциклистов лежал на дороге возле коляски, другой торопливо хромал в сторону островка кустарника. Третий перезаряжал автомат, желая прикрыть товарища. В него принялись стрелять на ходу, чаще мазали, но все же угодили в плечо. Он тоже побежал, но пуля догнала его и бросила на траву. Оставшийся мотоциклист поднял руки. В одной был зажат автомат.

– Бросай, мать твою! – кричали ему.

Он бросил свой вороненый прикладистый автомат, но это уже не имело значения. Красноармеец в волочившейся за ногами обмотке обогнал всех и, хакнув, ударил немца штыком в живот. Следом воткнул штык еще один боец, а Роньшин, у которого штык на карабине был сложен, с силой обрушил кованый приклад в лицо.

– Кажется, готов, – вытирая пот, сказал Роньшин и подобрал автомат.

Когда проходили мимо сержанта-пулеметчика с развороченной снарядом головой и двух погибших красноармейцев, злоба снова охватила бойцов. Роньшин всадил очередь в уже мертвого водителя, а красноармеец воткнул несколько раз подряд штык в другого мотоциклиста.

Сане казалось, перед ним совершенно чужие люди, озверевшие от злобы, готовые снова убивать мертвых. У красноармейца с окровавленным штыком тряслась от возбуждения нижняя челюсть. Он скользнул мутным взглядом мимо Чистякова и, не зная куда деть остаток злости, размолотил прикладом фару мотоцикла.

Собрали трофейные автоматы, магазины к ним, гранаты. В коляске «зюндаппа» кроме консервов нашли сало, наше русское, завернутое в холстину. Там же лежала женская, расшитая узорами меховая безрукавка.

– Ты видел? – наседал Роньшин на Чистякова. – Они людей подчистую грабят, а ты говоришь…

– Пошли, Антон, – перебил его Саня. – Там нас ждут.

В бою с немецкой разведкой погибли семь или восемь человек. Тяжело раненных кое-как погрузили на передок. Кого смогли, усадили на двух уцелевших лошадей. Капитан Ламков наконец решился взорвать последнюю гаубицу своей батареи. Предварительно снял прицел и подозвал к себе Михаила Лыгина и Саню Чистякова.

– Ребята, возьмите по две гранаты и бросьте из кювета под орудие. Сумеете?

– Так точно.

Даже четыре противотанковые гранаты не сумели разбить тяжелую гаубицу. Оторвало одно колесо, пробило откатник, свернуло приборы наводки. Гаубица со стороны вроде целая осталась стоять, словно памятник, посреди проселочной дороги. Даже убитых не похоронили. Снесли тела в одно место, накрыли лица полотенцами.

– Простите, уходить надо срочно. Немцы вот-вот появятся или самолеты налетят.

Непонятно перед кем оправдывался капитан. Лыгин тронул его за плечо и поторопил:

– Пошли, Николай Васильевич. Люди похоронят.

Некоторые тоже сняли пилотки или каски, а большинство, слишком изнуренные ночным переходом и непрерывными боями последних дней, уже шагали к лесу.

Несколько часов, сделав лишь небольшой привал, шагали по лесной дороге. За это время умерли четверо тяжелораненых. В основном люди пострадали от плотного пулеметного огня, некоторых догнал огонь авиационных пушек.

Двадцатимиллиметровые снаряды перебивали кости, почти напрочь отрывая конечности. На сквозную дыру в плече одного из артиллеристов было жутко смотреть. В широком выходном отверстии бился розовый край легкого, выталкивая струйки крови. Рану туго перемотали, но вишневое пятно проступало через многочисленные витки бинтов и полотенце, которым перетянули грудь.

– Я ведь не умру? Трое дочерей у меня… старшей пятнадцать. И мальцу всего год.

– Не умрешь, – успокоил его санитар, а отойдя в сторону, доложил комбату: – Не выживет он, рана слишком тяжелая.

К вечеру пошел дождь. Люди прятались под соснами, накрывались плащ-палатками. Ужин состоял из нескольких мятых буханок хлеба и сахара. Разделили консервы, найденные в багажниках мотоциклистов. Досталось понемногу, но хоть чем-то желудки наполнили.

За ночь умерли оба тяжелораненых, а человек пять исчезли. Трое оставили винтовки, противогазы, каски, даже звездочки с пилоток. Двое других винтовки с собой прихватили.

– Партизанить пошли, – криво усмехнулся Николай Васильевич Ламков.

Двое легкораненых подошли к комбату и, помявшись, попросили отпустить их к семьям.

– Какой с нас прок? – оправдывался который постарше. – Лишняя обуза вам.

– Идите, – только и ответил комбат.

В чем их убеждать? Все видели, как разбегались вчера люди и сколько погибло. Дивизия разбита и рассеянна, от артполка остались две лошади и гаубичный прицел. Но сам Ламков действовал энергично и толково. И бой с моторизованной немецкой разведкой выиграли, уничтожив бронеавтомобиль, два мотоцикла, а остальных заставили срочно убегать, издырявив два других «зюндаппа».

Утром он построил оставшихся бойцов, человек тридцать пять, рядом с ним стоял младший лейтенант. Оглядел шеренгу, приказал подравняться.

– Еще кто-нибудь хочет по домам разойтись? – спросил он.

Люди молчали, переминались.

– Если таковых нет, то теперь считайте себя взводом Красной Армии, в котором действуют все уставы и армейские законы. У кого кишка тонка, уже удрали. С теми, кто решит дезертировать, будем поступать как они того заслуживают.

Вопросов больше не возникало. Бойцы привели себя в порядок, проверили и почистили оружие. Его вполне хватало. Имелись несколько трофейных автоматов, пулемет МГ-34 и наш «дегтярев», ручные гранаты. Тяжелые, противотанковые, почти все выбросили, так же как избавлялись от противогазов – лишний груз. Последними РПГ взорвали гаубицу.

День провели в лесу. Разделили на всех две последних буханки хлеба, несколько горстей сахара пополам с махорочной пылью. Нашли на полянах немного земляники, но далеко от временного лагеря Ламков уходить запретил. Каждые два часа менялись посты.

Следующую ночь шли до рассвета. За горизонтом вспыхивали отблески далеких взрывов, иногда слышался звук моторов. В темноте миновали стороной какую-то деревню, но зайти туда не рискнули. За околицей стоял немецкий пост, изредка выпуская ракеты.

Очень хотелось есть, но на дневной стоянке сумели найти лишь немного молодых маслят и землянику. Варили подобие жидкой похлебки на крохотных костерках и пили через край. Долго отсыпались после ночного перехода. Несколько бойцов помоложе сбили ноги о камни и кочки, у кого-то развалились ботинки.

– Дойдем, Саня, – подвязывая подошву ботинка, бодро рассуждал Михаил Лыгин. – Черт, надо было с мертвого фрица сапоги снять. Побрезговал, а теперь вот мучаюсь.

Ботинки все же починил, аккуратно замотал обмотки и заявил, что шагать можно. Но в этот же вечер, когда двинулись в путь, окружение дало знать, что они в тылу врага и прорваться к своим будет непросто.

Возможно, ошибку допустил Ламков, подняв отряд, когда еще полностью не стемнело. Может, сыграла свою роль луна, при свете которой отряд заметили с проходящих по грунтовке машин.

Хотя расстояние было уже метров триста, плотный огонь пулеметов сразу свалил несколько человек. Прямо из кузова одного из грузовиков полетели мины. Комбат не собирался принимать боя, видя явное преимущество врага. Но немцы устроили настоящую охоту, осветив степь фарами машин и пустив наперерез группе легкий вездеход с пулеметом.

С дороги, освещая путь ракетами, двинулась вражеская цепь. Вели огонь сразу несколько пулеметов, многочисленные автоматы. Ламков приказал всем залечь и, подпустив цепь поближе, открыли ответный огонь. Азарт с наступающих сбили быстро. Несколько немцев были убиты и получили ранения. Но дать крепкий отпор не позволила нехватка боеприпасов.

– Уходим! – торопил людей Ламков, посылая в сторону наступавших короткие очереди.

Мина взорвалась неподалеку от Чистякова, свалив артиллериста из соседней батареи. Человек сумел подняться, сделал шаг, другой. Гимнастерка и брюки были сплошь изорваны осколками. Кисть руки болталась на лоскутках кожи.

– Помогите… – сумел прошептать раненый и тут же свалился на траву.

Саня задержался лишь на несколько секунд. Все же он числился командиром отделения. Пули со свистом ввинчивались над головой. Светящаяся, словно раскаленный прут, трасса прошла рядом. Его толкнул в спину Лыгин:

– Быстрее! Убьют!

От них не отставал Гриша Волынов. Остаток ночи шагали небольшой кучкой. На рассвете, увидев другую дорогу, по которой тоже двигалась немецкая техника, забились в березовый перелесок.

В обширной низине, где скапливалась с весны талая вода, вокруг мелких болотистых озер кучками росли березы, густой ивняк. Рощица, окружавшая кольцом крошечное озерцо, была не больше сотни шагов в окружности, но лучшего укрытия поблизости не нашлось.

Здесь укрылись девять уцелевших бойцов взвода-батареи во главе с капитаном Ламковым. Все надеялись, что вязкая почва не даст немцам возможности спуститься сюда на технике. А пешком, как уже все заметили, фрицы передвигались редко. Свернули самокрутки, закурили. Хотелось после быстрой ходьбы пить, но вода в озерце была мутно-зеленая, покрытая ряской и пахла гнилью.

– Не пейте, ребята, заболеете, – предупредил комбат.

– Здесь родников много, можно поискать, – предложил Чистяков.

– А ты откуда знаешь? – спросил темноволосый парень, года на три старше Сани. Кажется, он был из взвода управления дивизиона.

– У нас кругом леса. Я любил шататься. Грибы, ягоды, рыбу в озерах ловили. На зайцев зимой охотились.

– Рыболов, значит, – усмехнулся темноволосый. – Колхоз «Красный лапоть», так, что ли?

Парень носил в петлицах четыре угольника – старший сержант. Но комбат Ламков почему-то не назначил его вчера командиром отделения. Саня за словом в карман не лез. Оглядел сержанта.

– Грамотный? Из городских, видать. А чего ж винтовку бросил?

– У меня пистолет, – похлопал тот по кобуре на поясе.

– Много ты им навоюешь!

– Зато тебе не терпится в войну поиграть.

Ламков в разговор не вмешивался. Был он какой-то смурной, ушедший в свои мысли. Зато сразу отреагировал Михаил Лыгин:

– Ты, Грошев, язык бы придержал. «Красный лапоть»! Пистолет нацепил, из которого на десять шагов не попадешь. А мы ведь в окружении, пробиваться и дальше будем.

Комбат подозвал к себе Лыгина и Чистякова. Михаилу приказал выставить пост и менять через каждый час.

– А ты, Саня, собери фляги и поищи родник. С собой кого-нибудь возьми, и поосторожней там.

Чистяков знал, в каких местах подземная вода выходит наружу. Вместе с Гришей Волыновым нашли небольшой овраг, где пробивался ключ, и наполнили фляги. С удовольствием напились, покурили. Затем не удержались, влезли на вершину холма, откуда начинался овраг, и разглядели впереди деревню. Оба подумали об одном – в желудках урчало от голода.

Принесли воду, доложили о деревне Ламкову.

– Давайте мы осторожно сходим. Глянем, как и что. Может, поесть принесем.

Ламков немного подумал. Идти придется ночью, а на голодный желудок много не натопаешь.

– Идите, – согласился он. – Только никакой стрельбы. Увидите немцев – сразу уходите.

У Волынова был трофейный автомат с полупустым магазином. Двое ребят, у которых тоже были МП-40, выщелкнули из магазинов по несколько патронов и передали Грише.

– Все, больше нет. У самих по десятку-полтора осталось.

У Чистякова остались две обоймы к карабину и штык-нож, снятый с убитого немца. С ним тоже поделились патронами, а Лыгин дал гранату, похожую на крупное гусиное яйцо.

– Бери, что дадут. Хоть картошку, хоть свеклу, – сказал он. – Жрать охота, желудок слипается.

– Самогончика принесите. Вот еще одну флягу возьмите.

Оба парня ушли, а Николай Ламков, осмотрев окрестности в бинокль, прилег отдохнуть. Предупредил Лыгина:

– Я, пожалуй, посплю часок. А ты на посту побудь. Если что, буди меня сразу.

Однако сон к комбату Ламкову не шел. Муторно было на душе. И не только от того, что за считаные дни разгромили дивизию, погибло много молодых ребят, некоторые почти ровесники его старшего сына. Теперь ему предстояло вывести из окружения восемь человек, которые едва столкнулись с войной. В сорок первом году Ламков, будучи командиром батареи, уже попадал в окружение. Когда вышел к своим, его продержали неделю в фильтрационном лагере, допытывались, как он потерял орудия и где болтался целый месяц.

Затем от Ламкова отстали. Армия нуждалась в артиллеристах, и Николая снова отправили на фронт, понизив в звании до старшего лейтенанта и назначив всего лишь командиром огневого взвода. Пройдя через бои, снова получил «шпалу» на петлицы и возглавил батарею.

Ламков развязал вещмешок, достал прицел, завернутый в полотенце, затем стал сортировать бумаги. Красноармейские книжки и документы убитых немцев, которые он приказал собирать как доказательство, что люди воевали, а не отсиживались в кустах. Затем подступила усталость, и он незаметно уснул.

Тем временем младший сержант Чистяков и его товарищ Гриша Волынов приближались к деревне. Они уже собирались перемахнуть через дорогу, когда послышался странный звук. Оба замерли, спрятавшись в мелком кустарнике среди кочек.

Через несколько минут из низины показалась голова длинной колонны. Медленно двигались красноармейцы и почему-то громко шаркали ногами. Может, от усталости. До колонны было метров сто, и Чистяков отчетливо видел пленных и нескольких конвоиров по бокам.

Люди шли и шли, а Саня, как завороженный, смотрел на них. Что-то общее объединяло колонну. Когда мимо проследовала половина бесконечной толпы, он понял, что делает их похожими друг на друга. Все они были без ремней и, несмотря на жару, в шинелях без поясов. Лица выражали усталое равнодушие, пилотки сидели как попало, некоторые натянули их на уши, словно колпаки. В толпе Чистяков разглядел и командиров разного ранга.

Они были без фуражек и знаков различия, но сапоги, чаще кирзовые, иногда шевровые, безошибочно выдавали их, как и следы от споротых «кубарей» и «шпал». Рядовые бойцы шагали сплошь в ботинках, многие сняли обмотки, которые во время долгой ходьбы часто спадали. Обмотки, как шарфы, обматывали вокруг шеи.

Колонну замыкали штук шесть повозок, на которых сидели раненые красноармейцы и конвоиры, некоторые вперемешку. Саня Чистяков вздрогнул от неожиданного голоса совсем рядом:

– Чего лежите? Ждете, когда перебьют? Шагайте туда, живыми домой вернетесь.

Красноармеец с бумажкой-пропуском в вытянутой руке прошел мимо. Следом за ним еще трое. Один обернулся и неприязненно обронил:

– Что, комсомольцы до самой жопы? Героически воевать собрались… За кого только?

Саня был уверен, что перебежчики, чтобы выслужиться, обязательно сообщат о них конвоирам. Но этого не произошло. Четверо новых пленных пристроились в хвост колонны. Конвоиры отреагировали кивком головы. Чистяков и Волынов долго лежали, как пришибленные, затем дружно кинулись бежать к своим. На ходу обменивались впечатлениями:

– Сколько их там было? Человек восемьсот, не меньше… а может, вся тысяча наберется.

– Пожалуй. Конвоиров всего два десятка, даже без пулеметов. Одни винтовки.

– А командиры? – возбужденно говорил Гриша Волынов. – Я человек тридцать насчитал. Один, кажется, полковник.

Когда прибежали к своим, не слишком задумываясь, перебивая друг друга, выляпали увиденное.

– Огромная толпа… командиры… а конвоиры на телегах сидят вместе с нашими.

Лицо капитана Ламкова багровело.

– Молчать! – заорал он на Гришу Волынова, который, глотая слова, никак не мог остановиться. – Паникеры! Трусы!

– Мы не трусы, – заикнулся было Чистяков, но комбат обрушился на него.

– Ты сержант Красной Армии. Увидел кучу пленных и раскудахтался, как курица. Толпа… командиры!

– Их там много было, – упрямо повторил Саня. – Несколько сотен.

– У страха глаза ой какие большие, – подал голос старший сержант с пистолетом из взвода управления дивизионом. – Герои, мать вашу!

Немного позже, успокоившись, Ламков подозвал к себе Чистякова и Волынова, долго объяснял, что о таких вещах следует помалкивать, могут расценить как паникерство.

– Мало ли что видели? На окруженцев и так косо смотрят, а вы несете всякую чушь, не думая о последствиях. Сами под трибунал как паникеры загремите и меня следом потащите.

– Но ведь это правда, – неуверенно проговорил Волынов.

– Такая правда хуже предательства. Ну, видели вы пленных, доложили бы мне потихоньку. Теперь вся группа знает, перемалывают языками. А когда к своим выйдем, тоже понесете эту чушь?

– Никак нет, – дружно козырнули приятели.

– Вы – нет, я в этом уверен. А другие? Грошев из дивизиона наверняка решит отличиться, натура у него поганая. Доложит о паникерах и трусах, да еще распишет, чего не было. Хорошие вы ребята и воевали смело, а такую дурь сморозили. Ладно, идите.

– Что же теперь будет?

– До своих надо сначала добраться. А вы по-свойски с ребятами потихоньку поговорите. Миша Лыгин вам поможет. Чтобы все забыли про эту историю с пленными.