Звезда Альтаир
Шрифт:
С точки зрения Вяткина казалось необъяснимым, как это Улугбек, по своей натуре мягкий и покладистый, не поддался влиянию своего воспитателя Шахмелика. Эмир Шахмелик — человек военный, был приставлен дедом к любимому внуку еще в 1405 году. Но, может быть, Казы-Заде Руми обворожил его душу еще раньше? Ведь не случайно же все помыслы девятилетнего Мирзы Улугбека обратились к делам и событиям, имевшим место в Мараге, где когда-то работал его кумир — астроном Насируддин Туси.
Наставничество Шахмелика тяготило Улугбека, мешало ему предаваться любимым математическим и астрономическим занятиям, досадно отвлекало от приятного времяпрепровождения по изготовлению гороскопов и ауспиций — предсказаний.
Как видно, увлечение это было на всю жизнь! Как и дружба с астрономами Самаркандской школы. Они построили огромное по тем временам медресе в Бухаре, медресе в Самарканде, стремление к знанию объявили «жизненным девизом каждого мусульманина и мусульманки». На весь Восток прославилась астрономическая школа Улугбека, где работали такие выдающиеся ученые, как Казы-Заде Руми, Гиясуддин Джемшид, Мавлона Хавофи, Алауддин Али Кушчи, которого Мирза Улугбек называл сыном.
Судьбы этих талантливых людей, блестящих представителей своей эпохи, сплелись в один трагический узел, развязавшийся только со смертью Мирзы Улугбека.
Интриговала Василия Лаврентьевича история отношений Мирзы Улугбека и Мирзы Абдуллатифа. Как, в сущности, сложились отношения гениального отца и очень сильного и волевого человека — его сына? Кто стоял за тем и другим?
Проклятущая необразованность! Жизненная программа Василия Лаврентьевича — «делать людям добро и приобщать их к добру» все чаще и чаще вступает в противоречие с насущными потребностями каждого дня. Регулярная работа в науке могла бы… Но так ли уж много добра может сделать человек, если ум его не оснащен знаниями, необходимыми для анализа и преодоления зла, для выбора способов борьбы со злом? А так… Может ли простой человек в одиночку вести эту борьбу?!
Вот он, Василий Вяткин, — он достиг довольно высокого положения. Это — результат его трудолюбия, точной направленности интересов, чувств и жизненных устремлений. Да, он умеет о памятниках Самарканда рассказать так, что у людей возникает ощущение поэтической целостности картины. Все развитие местного искусства делается понятным, логически напрашивается вывод, тактично подсказываемый Вяткиным, о великолепии этого искусства, о его высоком развитии, о взыскательном вкусе местного населения.
Он научился говорить увлекательно, интересно, красиво. Можно ли делать это лучше? И можно ли, располагая только такими возможностями, делать людям добро? Сомнительно. Добро ли это? Результат — налицо. Много ли людей облагодетельствовано им? А ведь прошла уже большая часть его жизни. Лучшая ее часть. Эх, будь бы он врачом, архитектором, инженером… Знаний — натуральных, рациональных знаний, у него нет. Да и одиночество сказывается. Плеча, плеча товарища по работе — вот чего ему не хватает.
В последнее время Елизавета Афанасьевна ужасно сердится, в семье все идет не так, как следует. Елизавета старалась не попадаться мужу на глаза. Она не сомневалась, что он продолжает встречаться с Еленой и общаться с женой ему не так уж и радостно. Лиза уходила к сестре, тянула время, чтобы подольше пробыть в церкви. Так пролегшая когда-то между ними тень все еще давала зябкую прохладу.
Однако, занятый делами, Василий Лаврентьевич долго предаваться чувствам и анализировать душевные движения не имел возможности. Он пришел к заключению, что ему, зрелому человеку, пора приниматься за приведение в порядок накопленных знаний и фактов: пора писать. Он накупил толстых тетрадей с хорошей бумагой, надписал одну из них и — для «затравки» сочинил первый абзац:
«КЕРАМИКА».
«Я решаюсь осветить область, пока еще никем не исследованную и не имеющую литературных материалов, так как я достаточно долго занимался этим предметом. Это касается земляной культуры Афрасиаба вообще и остатков лощеной посуды из перетертой глины, датирующей многие находки II и III веков нашей эры в частности. К этому же примерно периоду относится и свинцовый водопровод древнего города».
— Нет! Плохо, совсем плохо! — выругался Василий Лаврентьевич и отложил тетрадь. — Не умею писать — хоть ты что! Вот копать — это мое дело…
Но денег на раскопки, как и прежде, не было, и приходилось крепко думать, где их раздобыть. Наступила осень, становилось прохладно, и в Вяткине вновь пробудился дух поиска. Именно в такое время любил он копаться на исторических памятниках.
И в это именно время прибыла от Археологической комиссии для реализации новая партия великолепно изданных Веселовским художественных альбомов «Гур-Эмир».
Эгам-ходжа подал интересную мысль: деньги от продажи альбомов с пользой употребить на ремонт крыш на памятниках.
Альбом «Гур-Эмир», напечатанный в лучших типографиях России в пять красок, снабженный превосходной статьей самого Веселовского, воспроизводил не только черно-белые детали здания, но и давал полное представление о разнообразной цветовой гамме изразцовой одежды здания. Стоил он 40 рублей. Естественно, что желающих купить такую дорогую книгу было мало. Василий Лаврентьевич и Эгам-ходжа принялись просто навязывать ее местным богатеям. Но особого интереса нигде не встретили. Деньги от распродажи поступали по каплям. Но «накапало» все-таки достаточно для того, чтобы приступить к раскопкам юго-западного угла городища Афрасиаб. Там, по предположению Вяткина, должна была находиться главная, наиболее сохранившаяся часть города.
В кабинете губернатора Самаркандской области тесно от ковров. Дорогие мягкие портьеры скрывают амбразуры высоких окон и прочных дверей, тушат звуки, и кажется, что тишина — главное, о чем заботится престарелый генерал-лейтенант.
Губернатор толст, лысоват и глуховат. Прослужив в крае сорок с лишним лет, этот человек всякое повидал на своем веку. В молодости — азартный игрок и прожигатель жизни, чью фамилию называли в первой ломберной четверке Туркестана, с годами пристрастился к вину. Человек посредственных талантов, по службе продвигался весьма медленно; страсть к деньгам мешала его карьере, и он подолгу засиживался в младших офицерских чинах на невысоких административных должностях. Любитель оказать услугу и взять за это мзду, он слыл человеком негордым, однако соблюдающим приличия и внешнюю порядочность. И если бы не пресловутое «дело» о земельных участках, то, право, мог бы прослыть честнейшим человеком.
В начале девяностых годов в Ташкенте обитал некий аксакал Иногам-Ходжа Умурья-Ходжинов. На правах административного лица аксакал после эпидемии холеры в 1892 году сумел ловко захватить вакуфные земли медресе Ходжи-Ахрара. Но владеть такого рода «имением» мусульманину, да еще облеченному доверием общественности, было не к лицу. Поэтому хитрец вошел в сговор с секретарем начальника города, директором частного банка Глинко-Янчевским, а также чиновником Южаковым, закрепив сей союз подписью начальника города Ташкента, ныне Самаркандского губернатора. Альянс обещал принести барыши.
Все шло превосходно, да секретарь в этом гешефте каким-то образом оказался обойденным. Он предал всю компанию. Но… Ярым-падишах — генерал-губернатор Туркестана, рассудил: опытных работников в крае мало, пусть порезвятся. В конце концов, ведь и он, барон Вревский, не без греха! И все улеглось. Однако на сердце подобные встряски оставляли след. Развивалась болезненная боязнь шума, приходилось на старости лет обивать стены кабинета коврами и мягкими тканями, глушить звуки, чтобы ничто не раздражало, не досаждало.