Звезда Альтаир
Шрифт:
— Господа, — начал губернатор, — я должен сообщить вам, что…
Чиновник особых поручений, издатель знаменитых «Справочных книжек Самаркандской области», где часто выступал Вяткин, — Михаил Моисеевич Вирский скрыл в густых усах улыбку: вступление генерала что-то уж очень походило на знаменитый монолог из «Ревизора»… В глазах Вирского появился иронический огонек. Появился и угас: перед ним сидел его самовластный начальник.
— Что… мною получено личное письмо генерал-губернатора. Вот оно.
«Милостивый государь!
Находящиеся в настоящее время в Ташкенте ученые профессора Рафаэль Помпелли, сын его К. Помпелли и господин Нортон намерены в целях археологических исследований проехать в Самарканд и Мерв, а оттуда в Красноводск и через Баку — в Россию. Но при этом, чтобы не было никаких раскопок, а лишь допускались обследования по бывшим разрезам и расчисткам».
Сюда же приложена и копия «Открытого листа», выданного Помпелли:
«Американский геолог Рафаэль Помпелли обратился в Императорскую археологическую комиссию с просьбой разрешить ему производство раскопок в Туркестанском крае на средства Института Карнеги, причем Помпелли обязуется подчиняться всем правилам, какие ему будут предложены.
Императорская археологическая комиссия, убедившись в исключительно научных целях американской экспедиции и не желая ставить излишних препятствий иностранцам, чьи изыскания клонятся к пользе науки, признала возможным удовлетворить ходатайство Помпелли и выдала ему «Открытый лист» на производство раскопок в Самаркандской, Закаспийской областях. И — подписью скреплено…»
Таким образом, господа, мы оказываемся вынуждены разрешить раскопки господину Помпелли. Но, памятуя, что нами еще несколько месяцев тому назад получено секретное письмо от чина полиции Туркестанского Военного Округа Целибровского, в котором он прямо говорит о запрещении производить раскопки иностранцам и вывозить найденное за границу, у нас создается альтернатива: что выполнять? Прошу, господа, ваше мнение?
Воцарилось молчание. Вирский делал какие-то заметки в блокноте, Бржезицкий — уездный начальник Джизака, полковник, хорошо воспитанный поляк, недурно владеющий европейскими языками, — многозначительно потирал обрамленный черными густыми волосами безоблачный лоб. Помощник губернатора Чернявский облокотился на спинку кресла и молча о чем-то размышлял. Наконец он заговорил:
— Видите ли, ваше превосходительство, если рассудить здраво, то Штаб Военного Округа абсолютно прав. Трудно сказать, с какой целью к нам, в Туркестанский край, стратегически важный для России, пожаловали представители заокеанской державы. Мое мнение: в самой вежливой форме отклонить их попытки произвести раскопки. В самой корректной форме.
— Я позволю себе заметить, — сказал Вирский, — что среди этих ученых нет ни одного археолога. Что-то иное их интересует в нашем хозяйстве. Хлеб? Вряд ли. Хлопок? Пожалуй, да. — И Михаил Моисеевич хитро скосил миндалевидные глаза на генерала.
Тот задумчиво тер себе подбородок:
— Помешать им копать… это легко сделать, обязав милейшего и хитрейшего Вяткина. Но если у них другое на уме? — Он как на оракула смотрел на Бржезицкого.
— У меня такое впечатление, — наконец изрек тот капризно, — что мы стремимся всеми мерами помочь американским ученым достичь всех их целей.
— Попрошу яснее, — склонил к нему ухо генерал.
— Предположим, что у американской группы есть особое задание. Сумеет ли Вяткин, не располагающий достаточным образованием, предотвратить беду? Конечно же, нет! Здесь нужно более солидное, авторитетное в научном отношении лицо.
— Например, профессор Бартольд? — спросил генерал. — Или даже сам князь Бобринский?
— Во всяком случае не Вяткин. Мне кажется, у нас настолько его избаловали, что он и впрямь стал в последнее время чувствовать себя настоящим востоковедом и ученым.
— А по-вашему, он неуч? — поинтересовался генерал. — У него вышло уже несколько крупных работ, хорошо принятых в науке.
— Ах, ваше превосходительство. Вяткин, как правильно говорит профессор Веселовский, всего лишь накапливатель фактов. Но систематизировать их и сделать научное заключение он не способен! В науке же важен синтез. На мой взгляд, Вяткина иностранцам показывать стыдно.
Генерал был недоволен горячей завистливой тирадой своего любимца; он прикрыл глаза белой пухлой рукой и сделал вид, что не расслышал его злых слов.
— М-м-м, — мямлил он, — собственно, мы не настаиваем на кандидатуре Вяткина, но ведь Бартольд телеграфировал, что приехать не сможет. Он сам указал нам на Василия Лаврентьевича, о котором очень высокого мнения. А я, что ж, господа, я вынужден раньше времени сообщить вам, что Вяткин Василий Лаврентьевич избран в члены Русского комитета по изучению Средней и Восточной Азии. Вот и бумага получена, позвольте, где же это она лежит? — ах, вот же, вот она!
Вирский спокойно взял бумагу и тщательно переписал в блокнот ее содержание, намереваясь опубликовать документ в очередном номере «Справочной книжки Самаркандской области».
Бржезицкий хмуро вертел в руках карандаш.
— Удивляюсь, — заметил Чернявский.
— Итак, господа, — резюмировал губернатор, — стало быть, Вяткин будет сопровождать экспедицию от самаркандской администрации. Это часть научная. А вот кому поручим мы часть политическую? Может быть, вы, Александр Юлианович, были бы любезны взять ее на себя? — обратился он к Бржезицкому.
Тот встал и шаркнул ножкой, благодаря за честь.
Осень просвечивала не только в лихорадочной синеве напряженного неба, не только в оранжевой ржавости трав и клекоте улетающих птиц, но и в замирании греющихся на солнце прозрачных стрекоз, холодных тенях и сырости земляных раскопов на городище Афрасиаб. Дождей еще не было, но взрытое нутро древнего города, просыхая, пахло дымом тысячелетие назад потухших очагов и мокрой штукатуркой, как живые города никогда не пахнут.
Где-то далеко на перекатах пенил зеленые волны Зеравшан, где-то на холмах Чупан-ата пастухи вели отару, и нежная мелодия их флейты сливалась с грустным клекотом птиц и осенней реки.
На душе отнюдь не весело. Вяткин весь ушел в работу на холме обсерватории и уже кое-что успел там сделать. Кроме того, на письменном столе его лежала уже почти наполовину заполненная тетрадь. В ней он писал о своих раскопочных делах и писал настолько успешно, что сам диву давался. Об Улугбеке и обо всем, что касалось тимуридских дел, он писал легко и был удачлив. Текст, оснащенный научной терминологией и изобиловавший мыслями, был отличным научным текстом и радовал его самого.
А писать есть о чем. Из земли показались остатки фундаментов, выявилось основание какого-то громадного минарета, видимо, лежащее прямо на скальном грунте холма. Но копать приходилось одному.
Присев на короткий отдых возле журчащего потока Оби-Рахмат, Вяткин завтракал и размышлял.
«Дурья ты голова, Василь. Ломишь спину, чтобы явить миру еще одно доказательство величия человеческого ума и силу человеческого духа. А интересуется ли твое вечное человечество такого рода доказательствами? Из кого оно состоит, человечество? Не из тех ли, кто спалил эти города и разорил этот дворец разума, науки и чувства? Вот и ты работаешь, а кто понимает, зачем ты это делаешь?
И все-таки делать это надо! Кто-то должен нести чадящий и коптящий факел знания. Я и обречен нести его в свое время, среди людей моего поколения. А вот давеча подходит поп из Георгиевской церкви — ну, она рядом с музеем. И говорит: «Вы бы, Василий Лаврентьевич, молебен отслужили на раскопках-то городища Афрасиаба, оно языческое, и мысли верующих смущаются, нехорошо это». Не отстает от попа и полковник Бржезицкий: «Я бы на месте губернатора запретил вам заниматься раскопками обсерватории: в сущности, вы пропагандируете мусульманского ученого-вероотступника, человека, предавшего дело управления государством, а это подрывает основы и нашей государственности, как образец недолжного».