Чтение онлайн

У брата его способности вызывали двоякое чувство. Николас Малви был годом старше Пайеса, сильнее, красивее и больше располагал к себе людей. Он не унаследовал в полной мере материну смекалку, однако ему доставало смекалки понять, что он теряет силу, ндобавок Николас я достаточной степени обладал присущей отцу решимостью, чтобы противиться этой потере, если усматривал в ней угрозу. На то, что Пайес осваивал за считанные минуты. Николасу требовались часы, но он не боялся дольше просидеть за книгою. Он был серьезен, занимался ме тодически, питал склонность к религии, порой, как это свойственно старшим братьям, проявлял избыточную заботу о младшем, противоречившую стра-ху старшего ребенка в семье, что младший тишком займет его место в родительских сердцах. Он воевал с братом за материну любовь, и умение читать было главным его оружием.

Медленно, настойчиво, с упорством бесталанного Николас Малви догнал одаренного брата. А со временем и обошел. Словарный запас его рос, произношение совершенствовалось, познания в тонкостях грамматики поистине впечатляли. Возможно, дело было в том, что Пайес потерял интерес к учению, довольствовался уже обретенными почестями и выказывал к соперничеству усталое пренебрежение. Николас Малви к тому времени уже читал как епископ. И без словаря умел объяснить, как пишется то или иное слово.

Когда Николасу было семнадцать, отец их скончался (его ударила копытом лошадь), через год умерла и мать — поговаривали, от горя. Вернувшись домой с ее похорон, братья выплакались в объятиях друг друга и поклялись ее памятью добиться тех благ, которые мать всю жизнь старалась им дать. Год они возделывали каменистый отцовский участок, провели зиму в непосильном труде и тревоге. Денег было мало. Денег вечно недоставало. Немногие предметы мебели, составлявшие обстановку дома, быстро ушли в залог, дабы покрыть арендную плату: осталась только родительская кровать. Продавать родительскую кровать — к несчастью (по крайней мере, так утверждали местные жители). А в этом предмете братья нужды не испытывали — родители и так оставили его с лихвой.

Часто они сидели голодными. Обноски на их изломанных спинах истрепались до ниток. Некоторое время они старались поддерживать в доме чистоту, но то была холостяцкая чистота молодых одиноких ирландцев, воспитанных матерью, которая их обслуживала. Простыни не стирали, а переворачивали, кружки мыли, только когда заканчивались чистые. Спали братья на родительской кровати: на той кровати, в тепле которой их зачали и родили, кормили грудью, пока они были младенцами, утешали, когда чуть подросли и пошли, тревожились за них, когда они были мальчишками, молились, когда они стали юношами, — на кровати, в которой умерли мать и отец.

Пайес Малви подозревал, что и сам умрет в ней.

Это пугало его куда больше, чем то, кем он стал, то, кем себя в юности даже не представляешь: сиротой. Пуще голода и нищеты его терзал страх, что он и его отчаянно отважный брат состарятся и умрут в этой горной хижине. И никто по ним не заплачет, никто даже не заметит, что их не стало. И разделить ложе им будет не с кем, кроме как друг с другом. В холмах вокруг Коннемары полным-полно таких мужчин. Согбенных, с потухшим взором, дряхлых братьев, влачащихся по жизни с крестом одиночества на плечах. Предмет девичьих насмешек, они сбредались в Клифден на полночную мессу в канун Рождества. Старые ослы, девственники с бабьими лицами. От них несло одиночеством, стоялой мочой и унылым невезением. Пайесу Малви они не казались смешными. Ему страшно было даже вообразить, как они живут.

Ни разу в жизни не прижатъ к груди ребенка, который нуждается в тебе, не сказать жене, какая она сегодня красавица, какие у нее дивные волосы и чудесные глаза, ни разу не поругаться с нею и не помириться. Не заключить ее в нежные объятия, не изведать взаимной любви. Малви по молодости и сам не ведал всех этих вещей, но наблюдал в детстве и вырос в их теплом свете. И страх того, что их сияние уже никогда на него не прольется, ввергал его в ужасающий мрак.

Ему набила оскомину Коннемара с ее убожеством, треклятыми болотами, каменистым, точно лунная поверхность, пейзажем, окружавшим его серым запустением и кисловатым дождливым запахом. Ветры с Атлантики исхлестывали ее, как плети, деревья росли под всеми углами к земле, кроме прямого. Пайес часами просиживал у замурзанного растрескавшегося окна, смотрел, как гнутся и качаются деревья от штормового ветра, и гадал, когда же яростный натиск сломает их пополам или вырвет из земли. Но деревья не ломались. Лишь стонали да гнулись низко, и оставались согнутыми, когда буря стихала. Согнутые. Сгорбленные. Искривленные. Изуродованные: слуги господина, презирающего их преданность.

Отец Пайеса тоже всю жизнь гнулся низко. Как и мать, и все знакомцы Малви. Однако судьба не вознаградила их за верность. Брат часто рассуждал о тайнах Господних. О том, что Бог никогда не ошибается, не посылает непосильных испытаний, и в мучении заключается победа, но человек по надмению своему этого не понимает. Не понимал этого и Пайес Малви. Он понимал лишь, что брат его коленопреклоненный раб, поклоняется истине своей нищеты и толкует ее в нравоучительном смысле, поскольку ему не хватает духу понять ее буквально. Малви не разделял того мнения, что веру в любого Бога питает смелость, а вовсе не трусость. Думать подобным образом — лишь попусту терять время, все равно что мыть немногую оставшуюся посуду, зная, что назавтра она вновь запачкается. Если, конечно, тебе посчастливиться найти, чем ее запачкать, а теперь нельзя быть уверенным даже в этом.

Отсутствие матери ощущалось остро, словно присутствие, и оттого, что они никогда не упоминали о ней, не становилось менее осязаемым. Оно текло между ними, точно подземный поток. Они трудились бок о бок на отцовском наделе, жадно, отчаянно, от зари до зари, таскали с берега красные водоросли, чтобы удобрить каменистую почву, смешивали ее с собственными кровавыми испражнениями, с натугой терзали скалы, но если что и росло, то лишь чужество между братьями. Они не ссорились, не ругались. Им нечего было сказать друг другу.

Вечерами Николас читал при свече, когда удавалось ее купить или выпросить у соседа, когда же не удавалось, он преклонял колена и молился в темноте. Пайес не знал этих латинских молитв. Его раздражало набожное бормотание брата, мешало уснуть, отвлекало от мыслей.

В прошлую зиму, леденящим январским днем, когда мороз сковал землю мрамором, бледным, точно покойник, к братьям по узкому проселку пришел вербовщик из Ливерпуля и поведал о полной приключений солдатской жизни. Его рассказ заворожил Малви. Жизнь обычного рядового из Королевского ирландского полка изобилует чудесами.

Он может побывать в Египте, Индии или Бейруте, где солнце играет на лозах и ананасах, а женщины сложены как мифические богини. Вино в тех краях сладкое и освежающее. Любые кушанья, отборные девицы. Мундир прибавляет самоуважения. «В красном становишься на шесть дюймов выше ростом, ребята!»

Военная служба — вот занятие для юного храбреца, желающего изведать мирские чудеса, вдобавок ему положено солидное жалованье. Что же до опасности, конечно, она есть. Но опасность — второе имя приключений, прелесть, придающая соли житейской кашице. Да и опасности подстерегают всюду. Сержант обвел взглядом арктическую пустоту, точно она ввергала его в уныние, оскорбляла его нравственность. Точно укорененность братьев Малви в этом пейзаже вызывала смущение или же негодование. По крайней мере, в армии учат противостоять опасности. И никто из солдат короля не знает голода.

— Десять гиней на руки в год, — произнес сержант, словно не верил в такую щедрость. — И шиллинг сейчас же, чтобы скрепить уговор.

Изо рта у него вырывался пар. На ладони в черной кожаной перчатке блестела монетка, будто глаз святого.

— Здесь на это ничего не купишь, — негромко ответил Николас.

— Что ты такое говоришь, парень? Это же деньги короля.

— Так пусть оставит их себе, здесь они не нужны. Нет над нами владыки, кроме Царя небесного. А король ваш сгорит в аду вместе со своей проклятой мамашей, но не дождется, чтоб Малви бросили землю, на которой родились.

Сержант смущенно нахмурился, огляделся по сторонам.

— Я… не понимаю, как вы говорите такое.

— Я говорю по-английски, — ответил Николас Малви. — Но где вам понять. Вы ничего не понимаете в здешних краях. И никогда не поймете.

С ветки скользнула косая полоска снега. Со ствола поваленного дерева юркнули в канаву две крысы.

— Да, — угрюмо подтвердил сержант, — пожалуй, никогда не пойму.

Он пожал плечами и направился туда, откуда пришел, гладкие сапоги скользили по льдистым колеям, красивый алый мундир пылал, как грудка малиновки. Николас, не говоря ни слова, ушел в дом. Брат его еще долго стоял на дороге, провожая взглядом свое медленно удаляющееся будущее: белизна резала глаз. Пайес смотрел вслед сержанту, пока тот не скрылся из вида, слился с мраком, из которого явился.