Чтение онлайн

После этого Пайес неделями не находил себе места. Мысли жужжали в голове, как осы в банке из-под варенья. Ему снилось, будто он дремлет возле египетских пирамид, ноги его в тепле, брюхо в сытости, он счастлив и покоен, как ухмыляющийся Сфинкс. У золотого костра танцуют Далилы, их длинные смуглые ноги умащены мирром. Мясо печется в собственном соку. Виноград взрывается во рту, точно звуки нового языка. Пайес просыпался, дрожа, подле брата, в неестественной темноте очередного коннемарского утра, из-под кровати слышалась вонь ночного горшка, день боли и труда тянулся пред ним, как дорога в кошмаре, приснившемся на голодный желудок.

Подобно женщине из песни, дожидавшейся возвращения возлюбленного, который ушел море, Пайес подолгу стоял на дороге, высматривал сержанта, но, как и в песне, тот не появлялся, и он понял, что сержант уже не вернется.

Пайес видел, что брат заболевает. Кожа его стала изжелта-бледной, налитые кровью глаза по утрам часто слезились. Казалось, в глазах его отражается перемена погоды, облако плывет по тусклому блеклому небу. Малви издали наблюдал, как брат ходит по кочковатым полям, рыщет в кустах, пригоршнями ест листья. Вороны тоже смотрели на него, точно находили его странным.

Пайес, хоть и мучился голодом, стал притворяться, будто у него нет аппетита — в надежде, что Николас доест за ним, но тот не прикасался к порции брата. Чревоугодие — смертный грех, заявлял Николас Малви. Тот, кто не властен над своим аппетитом, не человек, а прожорливая скотина, и место его в аду. Необходимость поста доказал сам Господь, следовательно, воздержание от пищи приближает нас к Богу. С этими словами Николас убирал остатки в буфет и назавтра вновь ставил на стол, опять и опять, пока Пайес не доест или пища не протухнет. Братья словно соревновались, кто дольше вытерпит без еды.

Вскоре Малви надоело денно и нощно быть рядом с братом. По вечерам он уходил гулять, забредал в притоны или на уличные танцы, на вечеринки и попойки, которые в дни ярмарок устраивали в городках Коннемары. Если подождать, в конце концов можно было заполучить полупустую кружку пива или бутылку с опивками и растянуть их до конца вечера. Порой захожая цыганка или бродячий певец за несколько пенсов пели песню, и Малви это нравилось. Пение, точно стакан горячего пунша, растапливало лед одиночества. Напоминало о счастливом детстве, теплых семейных встречах былых времен.

Песни пересекались, как ручейки в долине. Можно было заметить, как по одной скользит тенью другая, строчки повторялись, выражения становились точнее, всё более искусные рифмы переходили из песни в песню, события редактировал и или оставляли как есть, но рассказывали о них по-новому. Словно некогда существовала одна-единственная песня, из которой, как из тайного чудотворного источника, черпают сочинители.

На этих собраниях певцов Малви почти никогда ни с кем не разговаривал, но узнавал персонажей, кочевавших из песни в песню, точно героев еще не дописанной саги. Жалкого старого дурака, который женился на молоденькой и не сумел ее удовлетворить. Девушку, которую отец выгнал из дома, потому что она полюбила парня, а тот ее обманул. Женщину на берегу озера, которая на самом деле была виденьем. Бывшую возлюбленную, встретившуюся вновь, когда время и опыт показали глубину утраченной любви. Парней, скитающихся в поисках наслаждений, и дам для досуга. Жестокого землевладельца, наказывающего своих людей плетьми, и арендатора, который увел у него жену. Рыбаков, фермеров, батраков, пастухов, которые обманывали притеснявших их сборщиков податей.

Порою песни казались Пайесу своего рода тайным языком, способом сказать то, что иначе не скажешь в запуганной и захваченной чужаками стране. Они хотя бы впотай признавали, что несказанное важно и что в иные времена это нужно будет сказать в открытую. Под их маскирующей поверхностью проступали факты — так под слоем болотной растительности находят древние деревья, и кора их пять сотен лет спустя оказывается живой. Если взглянуть на них совокупно, они образуют своего рода писание, хранилище сокровенных истин, священный завет Коннемары. В конце концов, что такое Библия? Скопление избитых аллегорий и полузабытых историй, населенных рыбаками, крестьянами и мытарями. Шатания Пайеса напоминали обряд, но какой именно, он сам не знал.

На одном таком сборище скрипачей и певцов в Мам-Кроссе Пайес Малви и начал красть. Пьяный фермер заснул в уборной паба, а Малви, у которого от нескольких дней голода кружилась голова, стянул с него шапку и башмаки. Оказалось, жертву от угнетателя отделяет всего лишь шаг, и он ничуть не стыдился, что переступил эту черту. Малви снес шапку и башмаки в ломбард по соседству и вернулся в трактир прокутить неожиданный куш. Когда в руке стакан виски, на тарелке рагу, а на столе трубочка табаку, музыка ласкает слух. Он даже угостил портером обокраденного фермера, когда тот, босой, явился из уборной. Малви чувствовал себя обязанным ему и отплатил выпивкой и пылким сочувствием.

В тот вечер Пайес впервые спел на людях. Хозяин трактира исполнил балладу о несчастной любви, в которой знал всего два куплета. И пообещал шиллинг тому, кто скажет ему остальные, потому что эту песню любила его недавно умершая мать, она была родом из Истерсноу, графство Роскоммон. Малви негромко признался, что знает слова: его мать тоже уроженка Роскоммона. «Давай-ка послушаем», — откликнулся трактирщик, Малви вышел в неровный круг, открыл рот и запел.

Голос у Малви был заурядный, а вот память отличная. Он до последней строчки помнил всю длинную любовную песню, путаную и старую, которую пела еще его мать, с отсылками к классической литературе и множеством рассказчиков. Такие песни называются «макароническими»: ирландские строфы перемежаются в них с английскими. Малви вспомнил не только песню, но и как ее следует петь: где чуть потянуть строку, где смолкнуть, чтобы слова опали, как листья. Это была странная и печальная история о служанке, которую соблазнил дворянин и обещал сделать своею женой. Мать утверждала, что эта песня действует как заклятье: если пропеть ее с мыслью о враге, который тебя обманул, то к концу песни он упадет замертво. Малви даже в детстве не верил в это. (Один раз попробовал, но брат так и не умер.) Однако ему всегда нравилась двойственность этой песни. Порой из текста невозможно было понять, кто из любящих что говорит и кого предали.

Наутро, пока Николас еще спал, Малви дошел до самой деревушки Леттерфрак, вернулся с корзиною капусты, куском копченой свинины, двумя буханками свежего хлеба и упитанным жареным цыпленком. На вопрос брата, где Малви взял деньги на этакий пир, ответил, что нашел на дороге кошелек. Николас не одобрял распивочные и их завсегдатаев и умолял Пайеса держаться подальше от обоих.

— Надо было снести его констеблю. Наверняка кошелек потерял какой-нибудь бедолага. Представь, каково ему сейчас.

— Я так и сделал, Николас. Разве я не об этом тебе толкую? Джентльмен, который его потерял. оставил вознаграждение у констебля.

— Это правда? Посмотри на меня, Пайес

— Не сойти мне с этого места. Подавиться мне, коли вру.

— Ты клянешься, Пайес? Бессмертными душами матушки и батюшки?

— Клянусь, — ответил Пайес Малви. — Клянусь их душами, это правда.

— Значит, Бог благ, Пайес, — сказал его брат. — Лучше не сомневаться в Его милости, иначе нам больше ее не видать. Я хотел помолиться о чуде, и вот оно.