Чтение онлайн

– Баксы баксами, а для разведслужб идеологии не менее важны, чем баксы. Самые лучшие люди всегда идеалисты, а идеалисты склонны работать не за баксы, а за идею. Вспомните, сколько замечательного народа горбатилось за так, за красивые глаза на Советский Союз, пока жива была коммунистическая идея. Разумеется, жива не для всех, идеи не водка, всем сразу угодить не могут – но для многих. И эти многие по своим человеческим качествам дали бы нам, пардон, сто очков вперед. Я уж не говорю про их специальные дарования. Хоть ядерный шпионаж вспомните – там же были талант на таланте. Фукс, кембриджцы… СССР воспринимался как позитивный социальный эксперимент и, не исключено, открыватель принципиально иного пути в будущее. И как раз в ту пору у СССР оказалась лучшая разведка в мире. В отличие, скажем, от нацистской. У Канариса и Шелленберга тоже ведь работники сидели грамотные, но гитлеризм практически никем в мире не воспринимался как маяк. И разведка их, при всем немецком хитроумии и тевтонском упорстве, раз за разом попадала впросак. А вот когда вера в коммунизм скисла и все стали благоговейно поглядывать на демократию – у КГБ поперли провал за провалом. Будущего люди хотят! Не столько настоящего, сколько будущего! По возможности – светлого… Несмотря на все повышенные оклады, на все привилегии – народ потек на Запад. От Гордиевского до Калугина…

– Пеньковский еще раньше, – вставил Корховой.

Фомичев отмахнулся.

– Тут просто вопиющий прокол Конторы. Этого урода на семь верст нельзя было подпускать к секретам. Он же такой был благородный борец с кровавым коммунистическим режимом, что даже маленьких атомных бомб у америкосов просил – разложить их в Москве по укромным местам и взорвать в урочный час. На нем аршинными буквами написано было: я – маньяк. Но блат главней наркома… А вот в семидесятых упадок веры уже стал системным. Нет, ребята, когда люди чувствуют очарование предложенного твоей страной варианта будущего – это для твоей разведки такой питательный бульон, с которым никакие доллары не сравнятся!

– Но тогда, – проговорил Корховой раздумчиво и веско, будто Америку открывал, – тогда сейчас у китайцев должна быть очень успешная разведка.

– Вот! – с невыносимой назидательностью подхватил Фомичев и даже палец указательный вздыбил вверх. – Вот! А я что говорю!

– Как вы не понимаете, – не выдержал Бабцев, – что реальный вариант будущего – один. Один! И все чаяния могут быть связаны только с ним. И его разведка всегда будет переигрывать любые иные – в частности, именно поэтому. Хотя, между прочим, и столь презираемых вами долларов у него, у этого единственного варианта, почему-то более всего. И его экономика будет переигрывать, и его политика будет переигрывать, и его наука будет переигрывать, и его разведка – тоже будет переигрывать обязательно. Потому что за ним – реальное будущее, а за всеми вашими "измами" – пустота, они – всего лишь более или менее короткоживущие иллюзии.

Фомичев счел за лучшее поддержать его тон. Будто ничего и впрямь не произошло. Будто и впрямь они добрые коллеги, занятые одним и тем же делом, и вот – увлеченно спорят, как оно и водится среди умных дружелюбных сподвижников. Спорим, мол, а тронь любого из нас посторонний – друг за друга вражине пасть порвем.

– Ох, Валентин, – сказал он, – иллюзия правильности куда как часто бывает очаровательнее самой правильности. Действует-то на людей, чувства-то у них вызывает не правильность, а очарование… – Помолчал. – Конечно, когда правильность и иллюзия правильности совпадают – это вообще счастье. Тут вообще можно горы свернуть. Но это бывает так редко…

– Да отчего же редко! – против воли взятый за живое, запальчиво воскликнул Бабцев. – Отчего же редко! Вот все верно вы говорите, Леонид. Так сделайте же последний шаг! И все для вас станет кристально понятно, никаких неясностей и двусмысленностей… История доказала, что в будущее есть лишь один путь. Лишь один. И именно поэтому он побеждает все остальные. Не злыми кознями, не насилием, не подкупом и шантажом… Естественным образом побеждает. Именно поэтому все, кто пытался измыслить что-то иное, очень быстро оставались у разбитого корыта. Никто же им не мешал опробовать свой путь. Но эти пути раз за разом обваливались сами, сами оказывались тупиками! И китайская иллюзия обвалится вскоре, поверьте мне…

– Ну да, – проворчал Фомичев. – Четыре тыщи лет обваливается – все никак не обвалится…

А девица, упорно сидевшая к Бабцеву спиной, наконец повернулась. Глаза у нее гневно горели, как у рассерженной кошки; только что не шипела. Бабцев непроизвольно отшатнулся – показалось, сейчас полоснет когтями.

– Разумеется, никто не мешал! – звонко отчеканила она. И с беспредельной иронией процитировала уже подзабывшееся, возникшее, кажется, еще когда Югославию лупасили, а в год вторжения в Ирак буквально навязшее на зубах: – Вам еще не нравится демократия? Тогда мы летим к вам!

– Ох, все, ребята, – проворчал Корховой. Даже он зачем-то решил притворяться, что все они опять вместе. – Брэк. Вон уже надпись зажгли – пристегнуть ремни… Летим.

Раскосая красотка порывисто обернулась к нему и с какой-то вызывающей, демонстративной преданностью одним стремительным всплеском рук, точно взмахнувший парой щупалец спрут, обняла его предплечье – мощное, как нога Бабцева. Даже прижалась. И громко, озорно продекламировала:

– Летит, летит ракета!

– Вокруг земного света! – развеселым хором подхватили Фомичев и Корховой без запинки. – А в ней сидит Гагарин! Простой советский парень!

Бабцев молча отвернулся.

А когда те, с чьей подачи был развален "Сапфир", услыхали в сети отчаянный вопль Журанкова с предложением купить у него хоть малый ломтик его честно работавшей, ни в чем не повинной печенки и, как завзятые стервятники, устремились дожимать и добивать, оказалось, что их подопечный, апатичным сиднем сидевший нее эти годы в своей давно им знакомой норке, вдруг исчез. Оказалось, они, терпеливо и искусно ждавшие, опоздали. Пусть на день или на два, но опоздали и, стало быть, проиграли некий ход в какой-то новой, еще не вполне понятной игре.

Конечно, у них была масса дел и помимо Журанкова. "Сапфир" и все, что с ним связано, представляли собою лишь один из многочисленных пунктов длинного, словно ленточный червь, перечня их операций. Даже не самый важный – то есть это им катилось, что он не самый важный. Привычка к тому, ЧТО дела движутся с переменным успехом, – в крови разведчиков. К тому же, как гласит древняя китайская мудрость: победы и поражения – обычная работа полководца, и даже полководцы, не знакомые с китайской грамотой, мудрость эту выстрадали собственной жизнью; кто не выстрадал, кто не понял столь простой истины, тот до полководца не поднимается – сгорает от нервотрепки и вылетает в тираж еще на стадии малых чинов.

За последние полтора десятка лет они привыкли к победам. В этой некогда одной из самых сложных для иностранных разведок стране стало легко, даже слишком легко работать с тех пор, как ее идейная элита, ее властители дум, а за ними и ее руководство почти поголовно пришли – не без помощи, конечно, бескорыстных друзей и доброжелателей извне – к лучезарному выводу: чтобы влиться в семью цивилизованных наций и стать в ней своими, надо всего-то лишь пестовать предателей и вымаривать верных. Потому что сохранять верность тому, что отжило и должно быть поскорей уничтожено, – не верность, но тупость, косность, рабья кровь; а предать мрачное прошлое – значит на всех парусах устремиться к светлому будущему. Очередному, но теперь-то уж воистину и наверняка светлому, светлей некуда. Сколько их было – Шеварднадзе, Бакатиных, Козыревых, Калугиных… а сколько было столь же прогрессивных, но рангами и должностями пожиже – тех, что, точно воробьи, когда добрая бабушка начала крошить наземь черствый, залежавшийся хлеб, толкаясь и между делом гомоня о свободе и о том, что рынок все расставит по местам, ринулись в свалку с криками: "У меня! Нет, у меня! Да нет же, у меня, у меня скорей купите все, что мне доверено!"

Этим двоим, что беседовали сейчас (да и всем, кто мыслил, как они), невдомек было, что та пора ураганной в вышних распродажи, безудержной и безнаказанной, оставила не меньший ожог на душе народа, не меньший вывих сердца, нежели, скажем, раскулачивание и лагеря; и она вдобавок куда ближе по времени, куда памятней.

Им казалось, что даже если кто-то медлит поднять в душе своей белый флаг (да, признаю: все, во что я верил, – хлам, все, что предлагаете вы, – светоч мироздания), даже если кто-то этой сияющей истины еще не понял, не увидел ее начертанной размашистыми огненными знаками посреди своих пожухших и скрюченных от бескормицы небес, то надо лишь подольше подержать его в черном теле – и он поймет и увидит. Надо чуточку подождать, а потом чуточку подтолкнуть. Потому как все, что происходит в их интересах, – естественно, а все, что происходит против их интересов, – противоестественно. Ведь бог на их стороне. Эти двое, как и вся их страна, были очень набожны и, написав на своих деньгах "ин год уи траст", были уверены, что тем самым "год траст ин" их деньги. Потому как избрал эти бумажки мерилом и транспортным средством благодати.