Чтение онлайн

Хорошо хоть, нынешний запуск был беспилотным. Бабцев знал: его, с позволения сказать, коллеги, наоборот, очень жалеют об этом. Но когда пуляют с человеком на борту, накануне все непременно глядят "Белое солнце пустыни" – такой тут обычай. А для Бабцева это был давний, рубежный символ.

Вот ведь странно – мальцом он, как и все, лишь повизгивал от восторга, когда этот Сухов крушил и крошил в капусту злых басмачей. Но уже лет в восемнадцать все как-то в одночасье перевернулось – даже не понять с чего.

Вдруг стало стыдно и совестно. Будто это он сам, Бабцев, убивал, сам калечил и глумился… и тем, что радовался, дурачок, суховской меткой пальбе, будто сам оправдывал и укрывал от расплаты бесчисленных мерзавцев, что под сенью прекрасных кумачовых словес гноили и морили, ломали руки и в блины раскатывали гениталии, заставляли родителей писать доносы на детей, детей на родителей, жен на мужей и мужей на жен…

Он еще пытался спорить с Семкой Кармадановым – горячась, нервничая, не в силах понять, почему он, Бабцев, видит теперь правду, а его ближайший на тот момент, неразлейвода друг отчего-то совсем не видит. "Да ты пойми – это же палач! – кричал он яростно и растерянно. – У него руки по локоть в крови! По плечи! С какой такой радости он пришел к ним в их пески и наводит свои дикие, мы теперь знаем точно, что дикие, порядки? Ну подумай! Чтобы про него в ту пору сказали: "Ты один взвода стоишь", чтобы стать легендарным карателем – представь, какую уймищу невинного народу он должен был перебить!" А Семка только хлопал глазами – и видно было, что он подозревает не на шутку: друг его спятил. И ни на что его больше не хватило, кроме как на ошалелое: "Валька, он же наш…"

Вот именно тогда Бабцев понял раз и на всю оставшуюся жизнь: есть наши и не наши. И каждый сам находит критерии отбора в те и в эти. И понял: для него, Валентина Бабцева, подонок и убийца никогда не сможет стать "нашим". Вот кто ПРОТИВ подонков и убийц – тот ему и "наш". Будь он по формальным признакам кем угодно, хоть с того края света, хоть вообще с того света. А эти пусть группируются, как хотят. Дураки любят собираться в стаи.

Он не знал тогда, правильно это или нет. Даже не задумывался над этим. Просто ему было тошно от таких "своих". И он не мог чувствовать иначе, и вести себя иначе не мог. Так было честно, а иначе – нечестно.

Лишь через много лет он убедился, что это единственно верная и единственно достойная позиция, что в большом мире лишь она и пользуется уважением. Поэтому так легко он становился своим для совсем вроде бы чужих – от прибалтийских якобы ветеранов СС до чеченских так называемых боевиков…

Но выбрал он свою позицию не по расчету. Он же ничего этого в юности не знал. Просто он не мог иначе, и все. С детства не мог.

Родился честным.

Так что возведение именно этого фильма в ранг священного, думал Бабцев, далеко не случайно. Вот зачем им космос? Вот чего они, по большому-то счету, от космоса ждут и хотят? Здесь не получилось, ручки оказались коротки, кишка тонка – так они хоть там жаждут утвердить русский орднунг.

Хорошо, что не пришлось смотреть это кино.

Хватило и того, что им дали увидеть и услышать. Страшные часы заправки, когда "красняк", апофеоз русской смекалки, ободран с ракеты уже весь, и на стартовой площадке – ни души. И едва не над головами начинают течь по широким шлангам, хлюпая и ворча, будто обыкновенное домашнее дерьмо, неотвратимые убийцы: смертоносный гептил, смертоносный амил и еще какая-то четырехокись азота – тоже наверняка вполне беспощадная к мягким козявкам в ни от чего не способных защитить, лишь не позволяющих сбежать погонах…

Или гептил не здесь? Слишком много сразу, все перепуталось…

Ну, пусть не азота, все равно не лучше.

И без перехода смех. Немного нервный после этих адских процедур и все-таки уже нормальный, уже обыденно ироничный, потому что как всегда: грустное и смешное рядом. По традиции заправщиков кормят пловом. Плов горячий, пахнет грубо и пряно, и дымится. Заправщики жгутся, вытирают жирные губы ладонями. И гордо рассказывают, почему с ними так чикаются – именно во время заправки все может рвануть, как ни при какой иной операции. Ну, помимо самого старта, разумеется, – но во время старта здесь никого не будет. Нам за вредность аж надбавки положены. Обычные лейтенанты, те, что голыми руками, примерзая к железу зимой и прикипая летом, проверяют на поставленной ракете узлы, контакты и разъемы, помаленьку лишая белоснежную тушу красного лоскутного одеяния, – те получают две с половиной тысячи рублей в месяц. За свой героический и уже хотя бы по деньгам видно, насколько нужный Отчизне труд. А вот мы, "заправщики", – аж на сто тридцать рублей больше. И еще у нас усиленное питание: яйца, сливочное масло, молоко, сыр. Да только кто ж их видел. За свои деньги в магазине – оно, конечно, да, но… Так-то питание усиливать и депутаты себе умеют…

Словом, за нашу советскую Родину. За нашу антисоветскую Родину… За нашу никакую Родину.

Ничего не меняется. Как, друзья, вы не садитесь…

А потом главный миг. То, ради чего день за днем, неделя за неделей творится эта зловещая мистерия, и здесь тоже от благоговейного столбняка до издевательского хихиканья один шаг, потому что вереницы выводящих ракету в космос команд, ничуть не изменившихся за тридцать лет, известны всем и каждому благодаря очередному советскому шедевру вранья – "Укрощению огня", и не только слышаны по сто раз, но уже по сто раз обшучены и обхохочены не одним и не двумя поколениями эрудированных россиян. Мы же здоровые интеллигентные люди с чувством юмора, и нет таких материй, которым был бы противопоказан смех… "Ключ на дренаж! Протяжка один! Протяжка два! Промежуточная! Главная!! А теперь – смыв, подтирка и три таблетки имодиума!!! Разрешите доложить, товарищ генерал, – дренаж закончен!"

Однако же тут юмор не удалось бы протянуть до вызывающего дружный смех итога.

Потому что бетон под ногами дрогнул. Едва ощутимо затрепетал, будто срезонировавшая струна. И накативший рев даже здесь, в подземелье, сварил воздух в крутой кисель. Нечеловеческий воздух.

А мгновением позже показался нечеловеческий огонь.

Из газоотводов бабахнули прямые, как жерди, ослепительные вихри. Потом люто полыхнуло где-то посреди – и уж оттуда, из потайной гремящей сердцевины огонь, сладострастно дрожа от могущества, попер вверх. Вспучилась плазменная гора. Огонь выпрастывался из-под земли неторопливо и вальяжно, как с достоинством рассвирепевший дьявол. Его пугающе неземная суть видна была сразу, он двигался вопреки всем законам природы: строго прямо и вверх. Лохматое, призрачное от жара ревущее солнце взошло из преисподней, и, кинув позади себя невообразимой длины пламенное помело, полезло в небо.

А козявки в погонах и без погон смотрели на дело рук своих, и одна скучающе, привычно бубнила:

– Десять секунд – полет нормальный… Двадцать секунд – полет нормальный… Девяносто секунд… Тангаж, рысканье – в норме…

Весь в поту, стиснув кулаки, завороженный этой жутью и даже забыв дышать, Бабцев ошеломленно озирался вокруг. Эти лица… Они все были как чубатый щекастый капитан. Носы картошкой, маленькие глазки… Чувствовалось, что не дураки выпить водки – и лучше бы побольше. С такими ряшками только навоз в поле таскать! Глушить мутный самогон, занюхивая рукавом рваного ватника, и таскать по непролазным хлябям вонючий навоз!! И ничего больше!!

Эта вот дикая мощь – у них?

Честное слово, если бы кругом были знакомые Бабцеву по бесчисленным телерепортажам интеллигентные, умные лица англосаксов из НАСА, ему было бы сейчас спокойней.

Ну, хотя бы как у Сагдеева…

А эти, словно в ответ его мыслям, вдруг страшно заорали. По-прежнему негромко упало в тишину делано равнодушное "Есть отделение третьей ступени" – и вся орава наконец дала себе волю: разом взревела пещерное "ура" и бросилась обниматься. Ритуальная пляска голодных людоедов вокруг костра. И Бабцеву на миг показалось, что от внезапного истошного вопля, ударившего после напряжения и тишины, он… он чуть не обмочился.

Конечно, только показалось.

Нет.

Нет, скорее отсюда, думал Бабцев. Скорее туда, где нормальные люди радуются нормальным вещам…

Степная тьма дышала пылью, горечью и какой-то химией, плыли поодаль крупные и мелкие непонятные огоньки, смутные далекие тени непонятных конструкций – и, медлительно пошатываясь, точно хромой на обе ноги, наползал навстречу скрипящему всем своим большевицким скелетом мотовозу мерцающий россыпями разноцветных окон и фонарей Ленинск… Фляга под названием КПСС – Каждый Плещет Себе Сам (даже юмор здесь полон древнего яда) – шла по кругу. И когда пожилой мрачноватый майор, не пригубив, передал ее импозантному представителю корпорации, а тот, сделав положенный глоток, передал ее корреспондентам, алкаш Корховой буквально приник к горлышку, этак запросто, точно он тут свой и фляга его собственная… Хлебнул, крякнул со вкусом и сипло кинул лозунг: "За наши звезды, ребята!"; и даже его узкоглазая пассия пригубила, и, уж разумеется, конформный Фомичев…