Чтение онлайн

Запись окончилась. Заварихин помедлил мгновение, держа плеер на весу, а потом, продолжая пристально смотреть снизу вверх, спрятал его в карман.

У Бабцева все будто смерзлось внутри. Но он лишь постарался держать спину прямо-прямо и чтобы голос не дрожал – хотя ему теперь стало по-настоящему страшно.

– Неубедительно, – отрезал он. – И даже еще более подозрительно. Вы вполне могли надавить на совершенно ни в чем не повинного Семена и заставить его сказать все, что угодно. Я ваши штучки хорошо знаю, господин… ныне штатский. Я начинаю всерьез тревожиться за своего друга. Вы его еще не убили?

Заварихин поразмыслил мгновение, потом, как неутомимый иллюзионист, из другого кармана вытащил мобильный телефон.

– Хотите ему позвонить?

Бабцев колебался лишь мгновение..

– Теперь – нет. Теперь я уже уверен, что он у вас и находится под мощным давлением.

Заварихин вздохнул.

– Да, – устало проговорил он и отвел взгляд. – Недооценили силу ваших убеждений, Валентин. Вы, верно, до сих пор уверены, что и дома в Москве ФСБ взорвала?

– И в Москве, – холодно и непреклонно ответил Бабцев, – ив Волгодонске, везде. В свое время независимое расследование это доказало с полной определенностью. Просто его результаты были заблокированы вашими коллегами, Анатолий.

– Ох, да когда ж это кончится, – пробормотал Заварихин.

– Никогда, – бесстрашно бросил ему в лицо Бабцев. – Никогда. И не надейтесь.

Заварихин встал. Сейчас он меня пополам переломит, подумал Бабцев, но ему уже не было страшно. Все-таки он успел плюнуть чекисту в рожу, и это давало ему силы погибнуть теперь с честью. Он даже не пытался сбежать хотя бы к себе в номер – просто стоял и ждал. Сердце билось мощно и ровно. Празднично.

– Знаете, Валентин… Когда я встречаю таких, как вы, у меня просто руки опускаются. И накатывает чувство, что страна все-таки обречена.

– А вы, конечно, спасители, – едко парировал Бабцев. – Но кому нужна страна, которую могут спасти только такие, как вы? И только ТАК, как умеете вы?

– Помните знаменитую сцену Валтасарова пира? – спросил Заварихин. Экий эрудит, мельком подумал Бабцев. – Ты взвешен на весах и найден…

– Очень легким, – перебив, без усилия продолжил Бабцев. Не мог он не щелкнуть этого кровососа по носу хоть так, хоть по мелочи.

– Легким-то ладно. Легким, тяжелым – разница, в сущности, невелика. Всего лишь в цене. Что на рынке делают после того, как взвешивают на весах? Продают, Валентин. В наше подлое время надо говорить так: ты взвешен на весах и найден ПРОДАННЫМ. Что там Марксова продажа рабочей силы как последняя стадия… Товаром становятся смыслы жизни. Что бы ты ни исповедовал – оно всего лишь работает на чью-то мошну. Не на ту, так на эту. Вот что меня пугает…

– Успокойтесь, – с превосходством сказал Бабцев. Сделал широкий жест, обведя окружающий мир. – Весь этот послед империи… Никто на него не претендует, и никому он не нужен.

– Да? Страна после страшной войны воспрянула на миг – и буквально зубами впилась в будущее и еще цепляется из последних сил! И Байконур – те самые зубы. А послед империи – это вы, Валентин.

– Вот только не надо о войне, – жестко сказал Бабцев. – Не надо демагогии о голоде, холоде и нищете, которыми оправдывается любая собственная мерзость. Если у тебя нет штанов, мечтать надо о штанах, а не о звездах.

Заварихин помедлил. И Бабцев вдруг сообразил, что у него в глазах уже нет неприязни. Давно нет. Да и была ли? Грусть была у него в глазах. Страшная, беспросветная грусть.

Чего он добивается?

– Практика показывает, – сказал Заварихин тихо, – что тот, кто мечтает только о штанах, за штаны мать родную продаст. Почему-то так получается, что люди, в которых сохранилась душа, совершенно непроизвольно начинают, даже замерзая, мечтать о чем-то, помимо штанов. Со всеми вытекающими последствиями… – Помолчал. – И найден проданным.

– Я могу считать себя свободным? – с ледяной вежливостью осведомился Бабцев.

– Да идите, конечно, – негромко и равнодушно ответил Заварихин. – Чего там… Но если господь сподобит вас когда-нибудь встретиться с вашим другом и он вам расскажет, как было дело, – вам будет очень стыдно, Валентин…

– Это уж мои проблемы.

– Разумеется. Спокойной ночи.

Бабцев резко повернулся и, на ходу доставая ключ, пошел к своему номеру. Спина ждала выстрела. Но выстрел так и не плеснул между лопатками, позвоночник не хрустнул, ломаясь. Вот и дверь.

Он закрыл дверь и привалился к ней никем не тронутой, но все равно мокрой от холодного пота спиной.

Похоже, пока они беседовали с седым, гульбище в погорелой "Русской тройке" прекратило течение свое, и народ привезли на ночевку. Со двора доносились голоса, даже песенки… Догуливали. Этого нам никогда не хватает, этого нам всегда мало… Кто-то хохотал. Кто-то бренчал на гитаре, кто-то пел нестройным дурашливым хором. "Утверждают террористы и писатели – и на Марсе будет конопля цвести…"

Лубянка щелкнула челюстями у самого горла – а оказалось, она всего лишь сонно зевнула.

Наконец-то у Бабцева начали дрожать руки.

Тут разница как между порнушкой и любовью.

Можно сколько угодно разглядывать возбуждающие картинки в ярких журналах, можно до побагровения сопеть, уставясь в экран, по ту сторону которого, играя мышцами и тряся округлостями, квалифицированно и за жалованье, как спортсмены, трахаются профессионалы, можно вечера напролет обсуждать с пацанами то, в чем ни фига на самом-то деле не смыслишь, только мнишь себя крутым знатоком, потому что тайком от родителей проштудировал "Энциклопедию секса"; но пока сам не почувствуешь не сравнимую ни с чем самозабвенную распахнутость отданного тебе тела, не услышишь, как любимая женщина стонет именно под тобой, именно для тебя, – ни за что не поймешь, из-за чего люди сходят с ума.

Так и это.

Десятки раз наблюдал Корховой и по телевизору, и в Интернете старты ракет, проглядел до дыр и старую хронику, и относительно недавние ностальгические документашки про былые успехи в космической области… Оказалось – все не то.

Невообразимая красота. Невообразимая сила…

Пламя, которое отменяет ночь и на несколько минут сшивает небо и землю воедино…

От одного лишь сознания, что невзрачная железяка, сработанная обыкновенными рабочими руками – та самая, что каких-то полчаса назад торчала тут среди нас, среди наших грязных шлангов, складов, запертых на ржавые не запирающиеся замки, та, что снисходительно слушала, как мы ругаем начальство, хвастаемся про баб и хнычем про зарплату, – летит теперь на первой космической среди звезд и сама мерцает звездой из того самого вакуума, которому ни много ни мало, а четырнадцать миллиардов лет от роду, в котором, точно оглушенные толовой шашкой караси, вразнобой тонут сомлевшие галактики…

От этого можно было просто-напросто с гордостью лопнуть.

И когда все закричали "ура", Корховой, чтобы не лопнуть, закричал громче всех и полез обниматься к первому попавшемуся служаке.

Да, не зря так стремятся страны в клуб космических держав. Это вам не шутки. Это совершенно новое состояние – знать, что твое государство сумело сшить небо и землю гремящей полосой пламени.

Уж потом приходят в голову соображения пользы. "ГЛОНАСС" там, не "ГЛОНАСС"… спутники-шпионы, погода-природа… То есть, ясное дело, все это надо, и надо, чтоб свое, и правильно, что есть конкретные люди, которые думают об этих конкретных выгодах и удобствах, с этих людей пора пушинки снимать всенародно, да! – но объяснить, какая от чего следует конкретная польза всегда в сто раз нуднее и дольше, чем просто показать этот гром и это пламя, запросто отпихнувшее планету и ушедшее в зенит.