Чтение онлайн

Вдруг… она явственно ощутила, какой недюжинной силищей налилось его могучее тело и как всё его естество всколыхнулось желанием обладать женщиной. Ганка, утомленная ночной работой в пекарне, да плюс ко всему, нежданно-негаданно попавшая под сокрушительный психологический удар человека, которого всю свою жизнь боялась больше самой смерти, больше самого Пана Бога на небе, почувствовала, как земля качнулась под её ногами. Она ощутила страшное бессилие во всём своем теле – и вдруг перестала понимать, кто она, где она, стала абсолютно безразлична к тому, что с ней происходит… Всё поплыло перед её глазами, словно её сильно-сильно раскружили на карусели и резко поставили на ноги… Ганка стала терять сознание…

Между тем, где-то там в отдалении она всё еще слышала голос своего барина… Чувствовала, как одной рукой он крепко-крепко обхватил её талию и плотно прижал её тело к своему взволнованному телу… Чувствовала, как пальцами другой руки он ласкает её лицо… её шею…. её губы… Но вот… обрывки произнесённых им фраз все слабее и слабее стали касаться её сознания. Но она всё еще пыталась понять, но никак не понимала, почему он все время называет её «моя панночка Марийка… Моя долгожданная… Моя неиспитая…».

Почему – панночка Марийка?!! Кто такая панночка Марийка? Может, она, Ганка, и есть панночка Марийка?..

О, Jezus Chrystus!.. Зачем он скинул с её головы платок и зачем распускает косу?! Почему вдруг его глаза стали влажными, и он, страстно осыпая ее лицо поцелуями, стал называть ее малышкой Айсель?..

Богобоязненный старик Густав, перепуганный разыгравшейся на его глазах сценой, не знал, куда себя деть от страха. Покинуть помещение он не мог, хозяин ему не приказывал… А уйти самостоятельно – не имел права… Отвернувшись к окну, он принялся рассматривать кусты роз, растущие во дворе дома. Да рассматривал их с такой заинтересованностью, будто бы видел их впервые в своей жизни…

Зато пан Медлер, стоя за портьерой, с диким восторгом наблюдал за разворачивающимися на его глазах событиями… Прекрасно зная своего барина, он понимал, что тот уже ни за что не выпустит свою добычу из рук… Ни за что!!! Она уже в пасти у этого кровожадного хищника! И терзать он её теперь будет до тех пор, пока его необузданная похоть не добьется своего желанного успокоения. Та похоть, которая так мучительно и так навязчиво изводила его с тех самых пор, как упустил он из своих рук панну Марийку… «Такую желанную… Такую непознанную… Такую неиспитую…».

Пан Медлер знал, ох, как прекрасно знал, что навсегда позабыть свою панну Марийку его барин сможет только тогда, когда насладится ею… Когда взахлёб, до дна испьёт ту чашу плотских страстей, которую судьба некогда выбила из его рук… И для этого час настал… Она, его Марийка, явилась к нему… Явилась… Хотя. ив другом женском теле…

«Вот это да-а-а!!! – радостно потирал руками за портьерой пан Медлер… – Нет… я, конечно же, не сомневался, что барон с легкостью заглотит эту наживку, но чтобы настолько быстро… Вот так удача!.. Вот так удача!!! Ну, плотник, держись! Забрюхатит твоя Ганка от Пана!.. Попомни меня, забрюхатит! Было трое кровососов, голь перекатная, будет четверо! А не забрюхатит твоя бабёха от барина, тоже не беда. Самое главное, что ты незамедлительно узнаешь о связи своей шалавы-жены с Паном!!! И узнаешь ты об этом от меня!!! Лично от меня!.. – не переставал злопыхать пан Медлер за портьерой. – Вот тогда, голодранец, я еще раз напомню тебе, что самое главное в этом мире – не совесть, а власть! Власть, которая позволяет делать с вами, червями, всё, что заблагорассудится тем, у кого она, эта власть, в руках. А без власти ты, Селивестр, и тебе подобные голодранцы – никто! Никто!!! И баба твоя – никто! Просто подстилка, которой воспользуется сейчас наш хозяин – и выкинет её без сожаления в отхожее место!..»

Между тем барон… подхватил обессиленную, потерявшую жизненные ориентиры Ганку на руки и понес ее в сторону большого вольготного дивана с валиками по бокам и мягкими подушками вместо спинок.

Сконфуженный пан Густав, насколько ему хватило скорости в его старых ногах, вылетел вон из дома…

Что же касается пана Медлера, так он еще какое-то время постоял за портьерой и, убедившись, что соитие Ясно Вельможного Пана с его работницей Ганкой – факт неоспоримый, покинул своё укрытие, дабы не распалять в себе дальше… никчемную ему, на данный момент, разыгравшуюся в нём похоть…

Могла ли слабенькая, вымученная ночной работой у раскаленной печи Ганка, противостоять напору мужчины, славившемуся, словно Демон, своей мощной энергетикой, гипнотическим взглядом и могучей физической силой? Могла ли она, бесправная, противостоять разгулу вседозволенности своего барина и, ослушавшись его воли, избежать связи с ним? Сейчас это не столь уже важно… Главное, что от их союза родился очаровательный малыш, которого нарекли Михасем.

Не думаю, что Ясно Вельможный пан Ордоновский, охваченный желанием овладеть своей работницей, выпекающей в его имении хлеб, пожелал момент своей мимолетной страсти воплотить в новую человеческую жизнь, продлив тем самым свой род по неофициальному колену… Но факт остается фактом, от которого отмахиваться было бы неразумно, ведь мальчик, по закону жанра, родился зеркальным отражением своего внебрачного Ясно Вельможного папаши…

Что пришлось выстрадать не менее бесправному Селивестру Богдану и как складывались его отношения с женой Ганкой, когда факт ее интимной близости с барином стал неоспоримым, нетрудно додумать… Но точно известно одно: Селивестр Богдан, человек большого сердца и доброй души, сумел-таки простить своей жене Ганке её прегрешение… Сумел принять её ребенка и полюбить его, как своего родного сына, понимая, что вины Михаськи в столь пикантном его появлении на свет нет никакой. Нет!!! И быть не может!..

О рождении своего внебрачного сына от работницы Ганки барон Ордоновский узнает только через пять лет после его появления на свет. В связи с этим плотнику Селивестру Богдану, по приказу Ясно Вельможного Пана, будет нарезано в дар несколько гектаров земли, пригнано на его подворье две коровы, молодой мерин и стадо белых, жирных гусей. Помимо всего прочего, ему будет выделена делянка в лесу для заготовки бревен на строительство нового дома да ещё стройматериалы с пилорамы.

Может, тем самым барон Ордоновский пожелал возместить моральный ущерб, нанесенный мужскому самолюбию Селивестра Богдана? Кто ж его знает… Но не будем судить их, давно покинувших наш мир, так уж строго… Ведь на всё Его, Господа, воля!.. И везде Его, Господа, промысл!.. Промысл, о котором нам, смертным, не дано и не следует знать…

– Михаська!.. Да куда же ты снова уплыл? – услышал Михаил голос Станислава и почувствовал, как его рука легла ему на плечо. – Ну, ты, дружище, мастер уплывать далеко и надолго. Уже давно слежу за тобой, но вижу только отрешенный твой взгляд. Где Михаська, пойди тут угадай…

– Прости, братишка, – встрепенулся Михаил, – я и вправду снова отлучился… Каленевцы все никак из головы не выходят…. Перед тем, как «уплыть» в воспоминания, взглянул на тебя, а тебя разморило на солнышке, но думаю, пусть Станек отдохнет, ведь впереди еще бессонная ночь на балу у господ Медведских.

– Ну? И как там дела в Каленевцах?.. Кого видел? С кем общался?..

– Да ну его… Лезет всё скопом в голову. Не хочу больше об этом говорить. Всё уже в прошлом…

– Вот именно, Михаська!.. Хватит отвлекаться на прошлое и впадать в хандру. Мы с тобой в настоящем, а ведь тут тоже немало дел. А также не забывай, что мы всё ближе и ближе подъезжаем к дому господ Медведских. Настраивайся на праздник, братишка! К черту меланхолию!..

– Да вот… – тяжко вздохнул Михаил, – всё еще болит на сердце рана после расставания с родителями. Опять же… вина меня гложет, что редко и помалу бываю с ними. Ох, гложет-гложет… И вообще… – устало махнул он рукой, – я только сейчас ощутил, что нет ничего роднее для меня того маленького домика в деревне, в котором прошло моё детство и в котором оставил я своих отца и мать… Вспомнилось мне сейчас, – снова пустился он в воспоминания, – как просыпаюсь утром у себя дома, в Каленевцах, а в доме уже никого. Все по делам давно разбежались. Чисто, уютно, спокойно в доме. На окошках белые льняные шторки, обвязанные кружевом… Пчела жужжит и бьется в стекло… Печка топится… Дрова потрескивают… На столе завтрак меня дожидается. Чувствую, не хочется мне вставать, хочется еще поваляться. Обниму подушку, большую, мягкую – и продолжаю лежать, наслаждаясь покоем. За окном то гуси гогочут, то петух прокричит, то курица сообщит, что яйцо снесла. А вот и матушка потихоньку, чтобы не разбудить меня, с крынкой парного молока в руках в дом пробирается. Маленькая такая… Лицо уставшее, ручки натруженные. Молока для меня к завтраку принесла… Ох-х-х… – навернулись на глаза Михаила слезы… – Ох-х-х, – принялся он обмахивать себя руками, чтобы не дать новой волне страданий овладеть им…