Звезда Серафима Саровского… Звезда любви…
Шрифт:
Яркие лучи июньского солнца всеми силами пытались пробиться через плотно закрытые шторы на окне спальни барона Ордоновского. Наконец, один лучик всё-таки достиг своей цели и принялся слепить глаза спящего барона. Почувствовав дискомфорт, он инстинктивно прищурился, но это ему не помогло… Лучик по-прежнему слепил ему глаза, играл в локонах его чёрных волос, рассыпанных по подушке, скользил по кружевам белой батистовой сорочки, по узорам вышивки, украшающей пастельное белье.
Перевернувшись на другой бок, он попробовал уснуть вновь, но тут услышал, как в доме взялись отбивать время старинные напольные часы. Размеренно отбив двенадцать раз, тем самым сообщив хозяину дома о том, что на дворе уже полдень, они, хрипло выдохнув, утихли…
Барон повернулся с бока на спину и сладко потянулся… Полежав еще немного в покое, он принял решение вставать, ведь ему сегодня предстояли очень ответственные, деловые переговоры, для чего неплохо было бы обдумать каждую деталь ведения этих самых переговоров. Обдумать-то, конечно же, следовало, но вот только желания на это, как назло, у него не было никакого… Хотелось попросту расслабленно почивать в своей постели и ни о чем не думать… А лучше бы, ещё поспать…
Однако тяжелый груз ответственности перед предстоящей встречей с деловыми партнерами и ограниченность во времени стали все сильней и сильней тревожить его душу и настаивать на том, чтобы он безотлагательно поднимался с постели и принимался за дожидающиеся его дела.
Например… неплохо было бы ещё раз пересмотреть все документы, подготовленные им вчерашним вечером к переговорам. Помыслить над тем, какие вопросы могут возникнуть к нему у его деловых партнеров и, следовательно, пораскинуть мозгами над их ответами, чтобы не попасть впросак… А ещё неплохо было бы подумать над выбором успешной стратегии в ведении переговоров и над тем, как, по возможности, избежать конфликтных ситуаций во время них с тем, чтобы не вовлечь всех собравшихся в процессы нарастающей враждебности. Ну, и главное – это самого себя настроить на победу, а уж противник пусть успокаивает себя тем, что ничего так не красит человека, как умение красиво проигрывать…
Все это барон, конечно же, прекрасно понимал, но подниматься с теплой, уютной постели ему совершенно не хотелось… Не хотелось, и всё тут!.. И он не стал этому противиться… Натянул повыше на себя воздушное пуховое одеяло, облачённое в белоснежный, расшитый красочными узорами пододеяльник, и преспокойно отдался обволакивающему его с новой силой сну.
Но что это?.. Что это?.. Неожиданно в его голову полезли фрагменты ночных сновидений… Среди всей этой бессмыслицы, царящей в его голове, он всё пытался и пытался нащупать для себя какую-то важную, очень важную деталь сна, неустанно теряющуюся в калейдоскопе образов и событий, привидевшихся ему во сне. Но как он ни хмурил свои брови, как ни пробовал всеми силами ухватиться хотя бы за незначительную частицу тающих, как облака, сновидений, как ни пытался воспроизвести хотя бы небольшой фрагмент того, к чему с такой поразительной настойчивостью тянулось его обеспокоенное сердце, так ничего у него из этого и не получалось… Всё было тщетно… Раздосадовшись, он оставил эту затею и снова отдался сну…
Все глубже и глубже погружался он в приятное безмолвие… И, как только попал в пограничное состояние между сном и реальностью, в его сознании вдруг стал проясняться образ какой-то женщины… Не сразу он понял, кто она, эта женщина. Но вот образ её уже весьма отчетливо прояснился в его сознании… А вот уже… и совсем отчетливо: «Да ведь это же Марийка… – с великой нежностью прошептали губы барона имя этой женщины. – «Неужели и вправду она? – прямо-таки обомлел он. – Конечно же, это она!.. Она!.. Моя незабвенная панна Марийка Левандовская!..».
Марийка в сознании барона предстала очень юной и обворожительно красивой, как тогда, совсем давно, в молодые их годы, когда они так страстно любили друг друга и вместе строили планы на будущее…
Высокая, тоненькая, как стебелек, с распущенными длинными волосами, одетая в полупрозрачное, словно сплетённое из лучей солнца длинное золотистое платье, она показалась ему какой-то неземной, какой-то воздушной, будто бы сотканной из эфира.
Большие её синие глаза светились счастьем. Она была весела, громко смеялась и всё что-то говорила, говорила ему, а он не понимал её слов и только всё тянул и тянул навстречу её протянутым в его сторону рукам свои протянутые к ней руки. Он видел, как она изо всех сил пытается ухватить его, своего Стефана, за руку и куда-то повести за собой. Но соприкоснуться их рукам, как они к этому ни стремились, никак не удавалось…
Неожиданно…барон открыл глаза… Осмотрелся… Нашел себя лежащим в своей постели. «Так это был сон?.. – пробежали мурашки по его телу. – А словно наяву её видел!..» – подпрыгнул он в кровати. И вдруг он вспомнил… Вспомнил и воскликнул: «О, да!.. Да!.. Именно Марийка мне сегодня снилась всю ночь. Именно она! Что же мне снилось-то, связанное с ней? Что же снилось-то???» – нещадно теребил он рукой свою маленькую бородку, пытаясь припомнить фрагменты ночных сновидений. Но… вновь неудача!.. Сколько он ни старался воссоздать в своей памяти события сна, связанные с Марийкой, ему этого никак не удавалось. Единственно, что осталось ему в утешение, это ощущение того, как он долго и сладко любил её сегодня во сне. Любил… Именно любил… Почти так же, как это могло бы быть наяву… Он даже всё еще ощущал запах ее тела, её волос, ощущал на своем лице ее жаркое дыхание, страстные прикосновения её мягких, словно лепестки роз, губ…
Барона обдала волна острого чувственного влечения к ней. Он почувствовал, как каждый мускул его тела охватило мучительно-сладостное напряжение. Сердце его застучало учащённо, в голове всё поплыло, и он страстно, мучительно страстно возжелал женщину. Нет!.. Не просто женщину!.. Её!.. Только её, ненаглядную свою Марийку. Возжелал точно так же, как тогда, давно-давно, ещё в юности, когда они вдвоем с ней сидели в полумраке комнаты у разожженного камина и затронули в разговоре тему, которая так горячо заставила трепетать их юношеские сердца. Он вспомнил взор панны Марийки, наполненный пожаром страстей. Вспомнил, как тревожно пульсировала её рука в его руке. Тогда они были так близки от первого в их жизни поцелуя! Так близки!.. Но панна Марийка неожиданно вырвала свою руку из его руки и спешно отошла к окну.
Как сейчас, видит он её высокий, стройный силуэт на фоне окна, за которым уже сгустились сумерки. Она стояла к нему спиной и делала вид, что пытается что-то рассмотреть за темным стеклом. «Глупышка!.. – усмехнулся он тогда в душе, – ну что ты сможешь рассмотреть сейчас там, за окном, когда на улице уже почти непроглядная тьма? Какая ты у меня робкая, девочка моя. Какая боязливая. И насколько девственна! Девственна, словно Святая Мадонна. И до чего же желанная!.. Безумно желанная…».
А еще он вспомнил, как тогда, на подъёме захлестнувшего его влечения к панне Марийке, подошёл он к ней сзади, стоящей у окна, подошел потихоньку, чтобы не спугнуть проснувшуюся в ее девичьем сердце страсть, и пылко, возбужденно прильнул своим взволнованным телом к её телу, такому жаркому, такому ласковому, такому вожделенному… И она не отстранилась от него… Напротив, с той же страстью прильнула к нему всем своим естеством… Но… только на ничтожно малое мгновение прильнула – и тут же, выскользнув из его объятий, смущенно пояснила, что уже поздно и ей пора ехать домой…
– Ох-хо-хо… Упустил я тогда момент!.. Упустил!!! – сильно нахмурив брови, сокрушённо произнес барон… – Ладно!.. Черт с ней, с этой панной Марийкой! Упустил и упустил…
Зато теперь он проснулся окончательно и принялся прислушиваться к голосам прислуги, накрывающей для него к завтраку стол в гостиной. Запахи еды, запах свежеиспеченного хлеба пробудили в нем аппетит и он, ещё немного полежав, решительно встал с постели, накинул поверх длинной ночной сорочки шелковый шлафрок, взял со стола колокольчик и позвонил прислуге…
На его звонок явились два камердинера. К этому времени, как правило, к полудню, ими для хозяина уже была приготовлена тёплая ванна с добавлением розового масла и все принадлежности для скрупулезного ухода за его бородкой и усиками. А также всевозможные расчёски и щёточки для тщательной укладки его волос.
На плечиках была развешена свежевыстиранная, тщательно отутюженная белоснежная сорочка. Стояли начищенные до блеска кожаные коричневые сапоги.
После утреннего туалета барон Ордоновский, благоухающий чистотой, свежестью и запахом дамасских роз, появился в гостиной.