Чтение онлайн

– А я побуду за рулевого, - наварх потерла ладони.
– Ульпий, освободи штурвал. Открыть канал с кораблями эскадры.

– Связь с "Либертас" установлена, наварх.

– Что с "Целерой"?

– Есть связь с "Целерой!"

– "Целере" занять позицию в авангарде. Проведи нас к этой кротовине, Марк Фурий, а дальше...

– Наварх!
– связист осмелился перебить командира, и не без причины.
– С планеты поступают странные сигналы. Похоже, данайский вирус добрался до системы контроля ошейников.

Ливия нахмурилась и промедлила пару мгновений, прежде чем приказать:

– Улетаем.

В конце концов, то, что началось сейчас на Алноте... это были проблемы варваров и их бывших рабов. К Республике в данный момент это не имело никакого отношения. Эскадра оставляла в системе Элеферы буй, чтобы потом, когда всё будет кончено, вернуться и объявить этот бесхозный мир своим. Но это случится потом. А сейчас...

– Мне вот интересно, - тихонько шепнул себе под нос Плавтий.
– А как же они умудрялись пролезать в кротовину, если...

– Астрогация!
– резко бросила Ливия.
– Не спать на пульте!

"Если у них не было лигариев", - хотел сказать Плавтий прежде, чем наварх пресекла его рассуждения. Прежде, чем Кассия, вся извертевшаяся в предвкушении прыжка, расслышала и задумалась - а в самом деле, как? Ливия знала ответ. Лигарии у алнотцев были. Парфийской, самой жуткой модификации. В Парфийской империи носители Парадокса вообще не считались людьми, да и, строго говоря, ими не являлись. Тела, лишенные сознания и интеллекта, с младенчества и до завершения жизненного цикла погруженные в подобие вечного сна. "Вегетативное состояние", как сказал бы корабельный хирург "Аквилы". "Овощи" - как выразился Северин, описывая Ливии эту ситуацию. Данайский вирус уничтожил не только все системы Алнота, он прервал существование алнотских лигариев. Освободил их единственным возможным способом. Но Кассии Фортунате о таких вещах знать и задумываться не стоило. Особенно перед прыжком.

– Улетаем, - повторила Ливия, поудобней устроившись в кресле рулевого.
– Вперед.

Прежде, чем надеть обруч нейтро-интерфейса и погрузиться в "Аквилу", Кассия бросила цепкий взгляд на Ацилия, точнее, на его профиль в голубоватой ауре экранов-проекций. Неидеальный, патрицианский такой, ни с кем не перепутаешь, никогда не забудешь. И если Парадокс все же подведет, то лицо Гая Ацилия Куриона будет последним и лучшим её воспоминанием. И то, что он совсем рядом и дышит в унисон - тоже замечательно.

Интересно, что случается с теми лигариями, которые исчезают навсегда в червоточине? Летят ли они в нестерпимом сиянии целую вечность? Умирают ли в муках? Становятся чем-то иным? В любом случае, они с Гаем связаны навеки и без всяких поганых имплантов.

"Откуда такие похоронные настроения, лигария?
– мурлыкнула в сознании Кассии республиканская боевая бирема.
– Все у вас с Блондинчиком получится. Не дрейфь!"

Сказала голосом незабвенной подруги Папии Фортунаты, чуть хрипловатым и низковатым для девушки. Впрочем, милая Папия ни в силе, ни в жестокости мужчинам не уступала, а обдолбавшись стимулятором, могла и десятника в одиночку завалить.

"И вправду, чего это я расклеилась?
– удивилась Кассия.
– Ща мы этим галийкам покажем, как на Лации червоточины в узел вяжут!"

"Аквила" удовлетворенно, почти по-лисьи заурчала, словно только и ждала, когда вольные лигарии откроют для неё путь через пространство и время.

Часть 2

Alea jacta est

Жребий брошен

Бирема, на миг нестерпимо сверкнув ультрамарином щитов, выполнила изящный и сложный маневр, подавляя последний из преграждавших ей путь автоматических огневых узлов станционной обороны. И тут же, словно птица, вырвавшаяся на волю, исчезла во вспышке рат-перехода. Остаточный след ее ускорителей какое-то время еще был виден в пространстве, выдавая курс беглянки, но вскоре рассеялся и он.

– Красиво, - молвил трибун Клодий, не скрывая восхищения, и остановил воспроизведение. А потом вздохнул и повторил, глядя на гаснущую сферу вирт-проекции: - Бесподобно красиво. Ты не согласен, Марк Випсаний?

Претор станции Цикута ответил тяжелым "тигриным" взглядом. Красавчик-трибун, репликаторный отпрыск печально знаменитой фамилии Клавдиев, раздражал Випсания Бибула безмерно. Но патрицианская выдержка не позволяла злости прорваться наружу. Кроме того, инстинкт самосохранения весьма силен у живорожденных. А Клодий, несмотря на внешность, подобающую скорее амикусу, нежели трибуну Республики, уже доказал свою опасность. Ибо непредсказуем был и подл.

– При всем уважении к твоей должности, народный трибун, в тот момент мне было не до эстетики.

Клодий тонко улыбнулся, оценив маневр уклонения, который претор Цикуты выполнил с ловкостью опытного наварха. Ничуть не хуже, пожалуй, чем командир этой шустрой биремы... как бишь ее?

– "Аквила", - вздохнул трибун.
– Образцовая бирема, согласно всем отчетам. С парой лучших офицеров сектора в командных креслах на мостике. Последние годы ты пестовал этих Аквилинов так, словно планировал жениться на навархе и усыновить префекта - или наоборот? Неудивительно, что тебе не удалось остановить своих беглых... питомцев, Марк Випсаний.

Бибул почти беззвучно скрежетнул зубами в ответ на очередное тонкое оскорбление.

– Как печально видеть человека, укушенного собственным псом, - трибун испустил очередной сочувственный вздох.
– Итак, Аквилины угнали бирему, устроили побег лигариям, похитили своего психо-куратора, на закуску лишили станцию Цикута немалой доли оборонных систем, а потом... Что они сделали потом?

– Разве ты не ознакомился с докладом прежде, чем прибыть сюда лично, трибун?

– Н-ну... Вдруг за время моего перелета мятежники еще что-то успели натворить?
– Клодий хихикнул.
– Погоди-ка, так и было! Захватили патрульную либурну, между делом наваляли парфам и исчезли в пространстве. Растворились, надо полагать?

Трибун откровенно провоцировал претора, добиваясь хоть какой-то реакции: резкости ли, колкости или хотя бы возражений. Но Марк Випсаний считался опытным игроком в политические игры еще в ту пору, когда Клодий в своем репликаторе только-только начал из зародыша превращаться в плод. Поэтому все подначки молодого оптимата старый опытный популяр встречал непробиваемым спокойствием и вежливостью, от которой сводило скулы.

– Ты по большей части прав, трибун. Если допустимо использовать такую метафору для обозначения прыжка в червоточину, то они определенно растворились. В пространстве.