Чтение онлайн

Да, именно таким "самураем" я почувствовал себя в ближайшие же дни. Три года, вплоть до ухода вместе с "Эллингом" на завод, стали моей великой школой, потому что были моей великой мукой... Что за беда, если отвечать тебе приходится лишь за себя самого, как было у меня до этого! В качестве же заместителя главного конструктора при­бора ты уже отвечаешь за всю группу исполнителей темы в лаборато­рии, мало того – и за исполнение работ по "Эллингу" на других участ­ках теми, кто тебе непосредственно не подчиняется. Обязан ты вовремя "озадачить", обзвонить, согласовать, разобраться, добиться... Десятки глаголов выражают твою деятельность, и главным органом на работе становятся уже ноги, а не голова, хотя от головы по-прежнему зависит не столько пресловутый "покой" твоих ног, сколько коэффициент их полезного действия. Обычной дневной смены тебе едва хватает, чтобы все обежать, все проследить, упредить возможность брака или срыв планового срока, вовремя поднять начальство на головотяпов или рвачей. Даже и второй, вечерней, смены едва хватает на то, чтобы не­много поостыть и в тишине опустевшей лаборатории вникнуть в ре­зультаты измерений, разобраться в причинах отличия характеристик нового макета от ожидаемых или даже самому сесть за стенд и при­стально обмерить то, что упущено испытателями. И назавтра, уже вооруженным этим знанием своего "детища", снова стать подлежащим для десятка-другого глаголов. Всего труднее оказалось сознательно "заводить" себя по утрам...На первых порах я пришел к тому, что Стаднюк не без брезгли­вости назвал "таганрогской манерой" в работе. Я располагал к себе людей, то есть впутывал в дела нечто, по мнению Стаднюка, несооб­разное – живые человеческие отношения, как он выражался, "эмоции". Кого веселым анекдотом, кого искренним участием в беде или разде­ленным восторгом по поводу успехов дочери в музыкальной школе я заставлял вольно и невольно относиться к заказам по "Эллингу" как к чему-то особенному, первоочередному и первостепенному. Это крепко способствовало, в общем-то, досрочному получению первого дейст­вующего образца прибора, но Стаднюк в корне пресек эти деяния сво­его заместителя.

– Знаю я, чем оборачивается для дела твое кумовство, – сказал он. – Ты думаешь, что за скорость ты платишь своими байками? Нет, платишь ты качеством разработки. Давай вот сейчас проверим наобум по участкам: скоростная эта работа оплачивается отклонениями от технологии.

Как на грех, из шести проверенных в тот раз операций четыре оказались с нарушениями.

– Вот так, – суховато произнес Стаднюк. – Скоро вы, товарищ Величко, перестанете понимать, почему у одного образца параметры еще так-сяк, а у другого их просто нет. Кумовство немедленно забыть!

Остаток зимы, весну и начало лета впервые в жизни я как будто бы пропустил мимо себя. Мне недоставало времени, чтобы поднять голову и посмотреть, что там происходит вокруг меня в мире... Близко к полуночи я добирался до своего общежития и на кухне пил чай на­едине с хмурым Сократом."Что, нелегко тебе?" – незрячим взором спрашивал философ."Чего пристаешь, старик? Я же не жалуюсь"."Страсть у меня такая, люблю я покалякать с человеком"."Ну да, и непременно сейчас присоветуешь: познай с е б я"."А что же, по-твоему, сейчас с тобою происходит? Знал ли ты до этой ОКР, на что способен? А можешь еще больше! Ты только не ду­май, что этот прибор есть конечная цель твоих усилий. Главная твоя цель – ты сам...""Слушай, иди ты в Грецию, я спать хочу!" – злился я под конец разговора.Не впервые пытался я перестроить себя рационально. И знал по опыту, что впереди – срыв и бунт... Это и ждало меня в июле, когда я оказался в дальнем туристическом походе с людьми, знающими вкус подлинного самопознания...Отпуск мне полагался по закону, как молодому специалисту, че­стно отработавшему первые одиннадцать месяцев. Я передал Селезне­ву на время свои многочисленные дела и заботы. Туристическая группа состояла из знакомых по той новогодней пирушке во Фрязине. Мы пересекали Урал с востока на запад где-то на широте Ленинграда. Бе­лые ночи в кедровых и пихтовых лесах осветили душу неизведанным ранее очарованием. Потом мы вышли в верховья реки Кось-ю, теку­щей в Печору, построили плоты и понеслись по порогам и перекатам. Будучи почти все новичками в таком трудном походе, мы азартно учи­лись всему на месте, с юмором постигали премудрости таежного быта, секреты строительства плотов, а затем – искусство сплава на плотах по воде, не склонной к шуткам...В среднем течении, сжатая с двух сторон высокими лесистыми бе­регами, река успокоилась и чуть влекла плоты по зеркальным своим плесам. В зеркалах этих отражались берега, поросшие пихтой и бере­зой вперемежку, и вода становилась похожа на полированный мала­хит. Отражения березовых стволов змеились и сцеплялись в кольца, создавая неотразимую иллюзию прожилок на малахите... Вот здесь, сидя под жарким июльским солнцем на подгребице плота, я неожидан­но испытал великое отвращение к той каторге, на которую себя добро­вольно обрек, взявшись за "Эллинг". Геологом, таежным бродягой, мне следовало бы становится, по совести говоря!С этим ядом в душе я и вернулся в Синявино. "Эллинг" ждал и требовал моих усилий, и я снова включился, но отравленный дикой туристской свободой, не мог, как прежде, полностью отдавать себя работе. Однажды, оказавшись с глазу на глаз с древнегреческим дру­гом Клавдии Семеновны, я спросил не без ехидства:"Ну так что же, Сократ Сократович, какой из двух познанных Величко настоящий. Не всуе ли твои советы?""Дурак ты, – озлился мудрец. – Это же как два сечения предмета в разных направлениях. Познай себя, говорю тебе. Ты еще много о се­бе узнаешь!"Стаднюк же в это время начал выполнять непростое правительст­венное задание, перед которым "Эллинг" и все мои трудности выгля­дели просто детской забавой. Внеплановая ОКР, начатая в лаборато­рии в мое отсутствие, носила шифр "Эхо"... В начале мая того года американский разведывательный самолет "У-2" был сбит ракетой над Уралом. Среди его обломков найдены были остатки электронного прибора, которому, как выяснилось, у нас не находилось аналога. По оставшимся от него ошметкам и по скупым данным рекламы в фир­менном издании удалось составить о нем некоторое представление. Этот прибор обеспечивал разведку частот всех радиолокационных станций, ради чего и летел пилот Пауэре через всю Россию... Для уст­ранения нашего очевидного в этой области отставания и было принято правительственное решение воспроизвести этот прибор у нас в "цельнотянутом", как говорил когда-то Головин, виде и в кратчайшие сроки. Было это очень нелегко, так как у нас отсутствовали некоторые технологии, которыми владели американцы. Тем не менее, срок был определен небывало жесткий – пять месяцев, так что "Эхо" должно было аукнуться точнехонько к Новому году. Лабораторию Стаднюка трудно было узнать. Она теперь напо­минала командный пункт или даже штаб. Глухую стену занимал ог­ромный график, где по горизонтали значились все до единого дни, ос­тавшиеся до срока, не исключая воскресений и праздников, а по вертикали – сотни деталей, узлов, сборочных единиц и испытательных операций с указанием при них исполнителей поименно. Фактически все отделы НИИ и все цеха опытного завода так или иначе были за­действованы в графике "Эха"... Стаднюк даже более обычного подтя­нутый, излучающий оптимизм и уверенность в успехе, не отходил от телефона. При нем работал настоящий штаб. В считанные дни добы­вались дефицитные материалы или оборудование, нерадивый работ­ник либо немедленно менял стиль поведения, либо срочно меняли его самого.Поговаривали, что за успешное решение задания ждет Стаднюка Золотая Звезда. Говорили это обычно с уважением к той ответственно­сти, которую на себя Георгий Иванович принял... Для меня же работы по "Эху" означали только то, что я получил теперь почти полную са­мостоятельность. Это отметил и Стаднюк с обычной своей холоднова­той усмешкой:– Теперь ты сам себе пан, Сашка. Я не смогу вникать в твои дела. Неплохо ты начинаешь – всего год после института, а ведешь уже са­мостоятельную разработку, и какую!.. Кстати, давным-давно я вывел одну любопытную формулу, формулу успеха. Хочешь, продам недоро­го? Так вот слушай. Все твои таланты и возможности – воображение, интуиция, владение математическим аппаратом, умение продумать эксперимент – все это лишь слагаемые. Недостаток одного возмещает­ся избытком другого. А вот такая величина, как самоотдача, это мно­житель. Все названные слагаемые заключаются в скобки и помножа­ются на коэффициент самоотдачи. Максимум этого коэффициента -единица, когда ты отдаешь делу всего себя. Так, конечно же, не бывает, но стремиться к этому следует. Горе, когда коэффициент самоотдачи начинает падать и устремляется к нулю. Ты меня, Саша, понял?..Как не понять? Но одно дело понять головой и даже принять ре­шение следовать убедительной логике этой формулы. И совсем дру­гое – уберечь себя среди рабочего дня от воспоминания о грохочущем пороге, о стремительном полете плота среди валов и бурунов, или о тихой ночи над кедровой тайгой, когда дым костра уходит в белесое светлое небо, неразличимо с ним сливаясь... И туристская группа каж­дый выходной день теперь требует приносить себя на алтарь бродяжь­его братства, обижаясь и негодуя, если твой коэффициент самоотдачи там тоже не стремится к единице. Уже зреет затея нового грандиозного похода следующим летом – в Саяны.Так вот и вышло, что встречал я новый 61-й год в этой своей ту­ристской компании, в трехдневном походе на лыжах от Дмитрова до Абрамцево. Я нес в своем рюкзаке тяжеленный автомобильный акку­мулятор для елочной гирлянды. Гирлянду развесили на прелестной заснеженной елочке посреди поляны и пригасили костер. Шампанское стояло в снегу, да так охладилось, что всех потом бил колотун, пока не выпили кое-чего покрепче. Палатка у нас была большая шатровая с печуркой и трубой, выведенной в окошко. Печурку по очереди топили всю ночь дежурные. Не спалось, через два часа мне все равно нужно было вставать на вахту. Обозревая ушедший год, я не испытывал ни угрызений совести, ни особого восхищения собой. Подумаешь, полу­чились первые образцы "Эллинга" с полноценными параметрами и защитил эскизный проект – рядовая работа. Вот "Эхо" – другое дело!Правда, перед самым завершением работы пошла там у них не­понятная "бодяга". Прибор "Эхо" имел те же электрические характе­ристики, что и американский, но не держал эксплуатационных требо­ваний, не выдерживал вибрации и стандартных ударов. Стаднюк видел главную причину в качестве стекла. Он, что называется, "до мыла за­гонял" и стекольный цех, и свою без того уже вымотанную группу. Люди сутками не выходили из лаборатории, но и самая последняя пар­тия "Эха" так же развалилась на вибростендах и ударных копрах. Тут и вышли поставленные министром сроки.Тогда, в 61-м году, элементарная мысль, что сама конструкция американского прибора непрочная, в голову никому не приходила. Он ведь нес на себе клеймо "милитэри". Закусив губу, Стаднюк сделал прибор "Эхо-1". сделал уже без оглядки на американцев, грубовато, "по-нашенски" и тоже в рекордные сроки. Прибор этот только на два­дцать процентов весил больше американского, но выдержал все, что требовалось от него для работы на любых летательных аппаратах. На верху успех Стаднюка был воспринят двусмысленно, как хорошая мина при плохой игре. И не загорелась звезда Героя Труда на его груди. За блистательную разработку, которая вошла бы в Книгу рекордов Гиннесса. не будь она "совершенно секретной", его наградили только орденом "Знак Почета".Только лет через десять, когда фирма "Уоткинс" выбросит свой прибор на широкий рынок, и через третьи страны будут добыты его живые образцы. Стаднюк испытает их наравне с "Эхо-1", и они разва­лятся так же, как несчастное "Эхо"... А ларчик-то открывался просто.

Прибор фирмы "Уоткинс" был сделан не для любых летательных аппаратов, а только для разведывательного самолета "У-2", который сам достоин Книги рекордов.

Да, нелегкая выпала судьба Георгию Ивановичу Стаднюку. Бы­вает испытание славой – очень трудное. Ему же досталось испытание обещанной славой. Не здесь ли и кроется причина такого резкого раз­личия между "ранним" и "поздним" Стаднюком?Вернемся, однако же, в палатку на лесной поляне. Выбравшись из спального мешка, я принял дежурство и сделал первую закладку дров в печку. Сидел и смотрел на огонь, пляшущий за щелястой дверцей. Я думал о Ней, желанной и неведомой. Приливы неизжитой нежности захлестывали душу. Душевная моя рана уже затянулась к тому времени и, если тревожила иногда, так только в туманных предутренних снах. И так хотелось любить и восхищаться любимой, чтобы каждый день и каждый миг твоей жизни был освещен ее присутствием, вознаграждая твое щедрое мужское служение ей. "Несет ли мне Новый год желанную встречу?" – загадал я под пляску огня в печурке...А выдался он совсем неплохим, этот 61-й! Была у нас свирепая Хамсара, невиданной чистоты и синевы таежная река. Мы прошли все пороги. Класс плотогонного мастерства неизмеримо вырос по сравне­нию с прошлым летом. Неизменным напарником на кормовой греби плота был у меня Алешка Пересветов из Проблемно-физической лабо­ратории нашего НИИ. Окатывало с головой, когда плот слетал с во­дяной горки порога и зарывался в валы. Очки у Алешки были прочно прибинтованы к голове, он тут же слеп от воды, заливавшей стекла, и приходилось кричать ему: "Лешка, влево бьем три раза – раз! – два!
– три! Суши весло... Теперь вправо пять раз – и раз! – и два!"А в начале сентября вдруг выяснилось, что ОКР "Эллинг" под угрозой провала. Все дело было в магнитах, поставляемых Ленингра­дом. Они имели узаконенный, но недопустимый разброс по осевой асимметрии магнитного поля. Требования на этот параметр были зало­жены еще в 56-м году, когда разрабатывалась "Элегия". Пока поставки нам магнитов шли "из науки" Ленинградского НИИ, факти­ческие разбросы были невелики. Но стоило ленинградцам передать свою разработку в цеха серийного завода, как заводчане воспользова­лись "широкими воротами" на разброс, и "Эллинг" тут же стал "затыкаться". Это я и обнаружил, вернувшись с Хамсары. Если из де­сяти запускаемых в сборку "Эллингов" удавалось получить параметры на единственном, мои подчиненные считали это уже успехом. В дело вмешался Стаднюк:– С такими "успехами" мы пустим по миру наше рабоче-крестьянское государство. Величко, отправляйся немедленно в Ленинград! Любой кровью нужно откорректировать технические условия на магниты, ужесточить допуск на асимметрию... Да, я согласовывал тех­нические условия. Да, я проморгал. Но в Ленинград поедешь ты и бу­дешь сражаться за правое дело тоже ты, иначе двухлетней работе твоей и твоего коллектива – грош цена. Не все же тебе по тайге шастать, по­кажи нам здесь, какой ты герой! Иди, Саша, оформляй командировку, тем более, что в Ленинграде ты еще не был.Рано утром в понедельник я вышел на почти безлюдный Невский проспект, освещенный низким заспанным солнышком. Шпиль Адми­ралтейства с корабликом заставил беззвучно ахнуть – началось чудо узнавания. Через арку Генерального штаба я вышел на площадь, обо­гнул Зимний дворец и поразился какой-то обыденной домашности за­пыленных окон цокольного этажа на южной стороне дворца. На сол­нышке у стены серая кошка щурила желтые глаза. Под ногами сквозь щели между булыжниками росла трава... И вот уже свежий ветер с Не­вы омыл мне лицо, а прикосновение к серому граниту набережной по­родило чувство родства и признательной нежности...Я перешел по мосту Неву и сел в троллейбус, плотно набитый едущим на работу людом. Мне подсказали, где надо сойти, и я остано­вился перед большим серым зданием, увидел табличку с надписью "Бюро пропусков", и сердце заколотилось так, будто и впрямь пред­стояло прохождение грозного речного порога.Разработчиком магнитов оказалась женщина лет сорока Лидия Степановна Соболева, яснолицая и сероглазая, и с такими пушистыми и густыми бровками, что невольно подумалось: не по ее ли милости такие брови называют соболиными. Она спокойно выслушала мое претензии, коротко объяснила мне, почему не удается в процессе се­рийного производства уверенно управлять разбросом осевой асиммет­рии. Из ее спокойной неторопливой речи никак нельзя было уяснить ее собственное отношение к проблеме. Соболева не торопилась излагать свою точку зрения.Интересно, как бы повел себя Стаднюк перед этой спокойной женщиной? Давил бы авторитетом, как давит нас. щенков? Блистал бы холодной иронией, заставляя Соболеву саму мучительно искать вы­ход? Или смиренно молил бы об участии в горестной судьбе гибнущего на корню прибора "Эллинг"?.. Едва ли все это подействует на Соболе­ву. В конце концов, разработка магнитов давно закончена и технология передана на завод, а для завода сужение поля допуска грозит рез­ким снижением процента выхода годных изделий. Никто на это не пойдет... Но решение все равно должно быть найдено, потому что один "Эллинг" стоит примерно в тысячу раз больше одного магнити­ка, и браковать готовые "Эллинги" несуразно и дико. А не ущербна

ли, сама идея "Эллинга", требующего невозможного от техники магнитов? Может быть, ты просто выполнил никудышную разработку, парень, и не хочешь в этом сознаться? От этой мысли по спине бежали мурашки. С надеждой я посмотрел в ясные глаза Лидии Степановны, и она в ответ улыбнулась и спросила:

– Как вы устроились в Ленинграде, Александр Николаевич? Ни­как? Вы что же, как все деловые москвичи: от поезда до поезда, и один световой день на решение всех проблем? Боюсь, что за день мы нашу заковыку не расколдуем. Придется мне вас устраивать.

Она принялась вертеть диск телефона. Мне не везло. У знакомых или родственников Лидии Степановны то уже оказывались гости, то кто-то болел, то еще какая-то причина мешала им принять меня на но­чевку. Вот еще один набор телефонного номера.

– Валерочка, это ты? Говорит Лида. Здравствуй, моя хорошая! Кажется, твой сейчас в Сочи? Посели в его комнате денька на три од­ного симпатичного молодого москвича. Здесь вот он сидит передо мной. Да-да, сейчас он к тебе поедет. На самом деле – очень симпатич­ный.

Соболева улыбнулась мне одними глазами и положила трубку.

– Это моя подруга Валерия Борисовна, историк. Вы поезжайте сейчас к ней, пока она никуда не упорхнула. Вот адрес, с троллейбуса сойдете у мечети. А я без вас переговорю по-доброму с заводчанами.

На Кировском проспекте я зашел в кондитерскую и купил короб­ку хороших шоколадных конфет. Положив ее в портфель, где у меня лежали две белых рубашки, бритва с зубной щеткой да томик Тютчева, зашагал вдоль тротуара, отыскивая номер дома, указанный Соболевой. Через арку я вошел во двор, похожий на глубокий колодец и, найдя нужную квартиру в сумрачном подъезде, трижды нажал кнопку, извещая неведомую Валерию Борисовну о своем приходе. Дверь от­крыла тоненькая женщина. Она ввела меня в узкий коридор с такими высокими и прокопченными стенами и потолком, что их и не видно было при желтом свете лампочки, свисавшей на своем шнуре словно бы из ниоткуда.

– Вы и есть тот самый москвич? Можно я вас буду называть про­сто Сашей? И меня зовите просто Валерой, терпеть не могу это рыча­ние Валер-рия Бор-рисовна. Конфеты очень кстати к чаю. Я начала вас ждать с полчаса назад, и чай у меня уже готов.

Она ввела меня в комнату, где на диване сидел китайский желто-черный плюшевый тигр с таким натуральным оскалом, того и гляди, вцепится в щиколотку.

– Осваивайтесь. Это комната моего бывшего мужа. А тигр вовсе не так страшен. Его хозяин куда пострашней, – тут плечи Валеры пере-

дернулись. – Вы очень кстати, Саша, я втайне рассчитываю на вас эти полчаса.

Я никак не мог привыкнуть к ее манере говорить и не мог вспом­нить, когда и где я слышал этот немного распевный нежный голосок протяжными интонациями... Вот! Радиоспектакль "Таня" по Арбузову... Голос Валеры похож на бабановский.Валера накрыла чай на круглом столе под горящей люстрой, а з высоким окном была серая стена с множеством окон, и самый верх этой стены наискосок залит был солнечным светом.

– Я готов вам служить, – тут я запнулся, не решаясь произнести непривычное имя, – ...Валера. Но вы не сказали, каким образом.– О, это так великодушно с вашей стороны! – снова патетически звонко запел голос Марии Бабановой.– Вы сейчас отправитесь на Невский в агентство Аэрофлота и купите два билета на завтра, на утренний рейс до Москвы, мне и себе. И я рассчитываю, что вы не оставите бедную женщину без помощи и в Москве.-Завтра в Москву? – оторопело спросил я и вдруг заметил, какой яркой, эмалевой какой-то, синевы глаза смотрят на меня с самой искренней надеждой. Сколько ей лет? От силы – тридцать. Тонкий носик с прелестной горбинкой и короткая легкая стрижка. И эти глаза, как окна, распахнутые в весеннее утро! "Кем надо быть, чтобы обижать такое чудо?" – с неприязнью подумалось о хозяине саблезубого тигра.– Да, да. В Москву, в Москву! – звонко расхохоталась Валера.
– Как чеховские три сестры. У вас, мой рыцарь, такой испуг на лице. А дело совсем простое. В московском академическом издательстве лежит уже лет пять, все очереди ждет, моя книга "Турецко-шведские отноше­ния в эпоху Петра Первого". Фактически, это моя докторская диссер­тация, увы, пока не защищенная. Так вот, полчаса назад мне позвони­ли из Москвы и сообщили, что книге дают, наконец, "зеленую улицу", да так спешно, что уж и наборщик сидит там и нетерпеливо стучит своей укладкой. А у меня остались не сверены библиография, цитаты и] именной указатель. Все это нужно сделать до конца недели. Минимум] три дня работы в архиве Исторической библиотеки. Мне так нужен помощник!.. Вам может показаться, что все это пустяки. Но это не так. Для меня, во всяком случае.

Нет, я не думал, что все это пустяки. Я поймал себя па том, что жадно любуюсь, какая у Валеры женственно нежная высокая шея, гор­до несущая красивую головку с круто остриженным затылком. Я обнаружил даже, что меня неудержимо тянет целовать эту шею. Ощутив что непоправимо краснею и промямлил:

– Я бы очень рад, Валера, но у меня в Ленинграде весьма нелегкой дело. Сегодня мне с ним не управиться.

– Это с Соболевой у вас такие нелегкие дела? Ах ты, Лидка-инвалидка! Она вам в чем-нибудь отказывает? Не хочет делать свои противные магниты?

Я сбивчиво объяснил существо проблемы. В глазах Валеры заиграло озорство.

– Сейчас мы все уладим, – сказала она и, схватив меня за руку, повела в коридор, как оказалось, к телефону.

– Лида, нужно помочь твоему москвичу, действительно очень симпатичному. Мне нужно срочно лететь с ним в Москву. Вот имен­но – наконец-то книга. Лидка!.. Вам необходимо выполнить все требо­вания Александра Николаевича, он же разработал замечательный прибор! А я по его глазам вижу, что замечательный... Откуда я свали­лась? И ты еще спрашиваешь. Я же по твоей милости свалилась с тур­ника в 34-м году. Не помнишь? В Сестрорецке. Я висела на согнутых ногах головой вниз, а ты догадалась пощекотать мне пятки. Да, да. С тех самых пор я такая чокнутая. Даю, даю.