Чтение онлайн

Во вражеском лагере никто не сомневался, что дорога на Москву открыта. Начальник генерального штаба сухопутных войск фашистской Германии Гальдер писал в своем дневнике: «Не будет преувеличением, если я скажу, что кампания против России выиграна в течение 14 дней». В те же дни Гитлер говорил: «Я все время стараюсь поставить себя в положение противника. Практически войну он уже проиграл».

Но на фронте началось что-то совершенно непонятное для гитлеровских генералов. Вместо ожидаемого парадного марша на Москву их войска начали топтаться на месте, едва успевая отбивать бесчисленные контрудары ослабевших в непрерывных боях, но стократно усиленных яростью советских рот, батальонов, полков, дивизий. Шли недели, миновал окончательный срок взятия Москвы, предписанный Гитлером, а фашистские танковые группы все не могли перешагнуть через поля Смоленщины.

Именно в те дни из победных реляций гитлеровских генералов стали исчезать слова «молниеносность», «марш-парад». Вместо них появились многочисленные жалобы на огромные потери, панические просьбы о подкреплениях, боеприпасах, горючем.

Именно под Смоленском «блицкриг» — этот главный козырь в кровавой игре фашистов — испустил дух.

30 июля Гитлер отдал приказ о прекращении наступления на Москву и переходе к обороне на центральном участке фронта. Москва получила двухмесячную передышку для подготовки резервов и новых оборонительных рубежей. Перед гитлеровской Германией замаячила трагическая тень затяжной войны.

Чем не Бородино!

Здесь, как и там, были сорваны планы врага и он оказался в условиях, которых больше всего опасался и какие в итоге привели его к гибели.

Я попытался рассказать старику все, что знал о тех боях. Но его познания оказались глубже моих. С хитрой улыбкой он вынул из рюкзака сложенную вдвое ученическую тетрадь, начал листать ее.

— Вот... нет, вот это послушайте. Маршал Советского Союза Еременко пишет: «У нас еще иногда считают, что если мы уступили поле сражения, то, значит, налицо поражение. Это не всегда соответствует действительности. Возьмем, к примеру, Смоленское сражение. Враг рассчитывал к 7 августа быть в Москве. Но боями в районе Смоленска и восточнее Смоленска были измотаны и расстроены лучшие дивизии группы армий «Центр». Понеся большие потери, враг на длительный срок потерял наступательные возможности... Мы тем временем смогли подтянуть свежие силы...»

Старик победоносно посмотрел на меня и перелистнул тетрадь.

— А вот что говорит генерал-лейтенант Лукин, бывший командующий 16-й армией: «Борьба за Москву решалась главным образом в Смоленско-Вяземском сражении, на дальних подступах к Москве. В Москву немцы так и не попали. Значит, Смоленское сражение в 1941 году мы не проиграли, а выиграли, хотя и уступили местность врагу».

Мы долго молчали, каждый по-своему переживая представившуюся вдруг героическую перспективу истории. Именно в те минуты у меня и родилась мысль рассказать о майоре Кузнецове и других, таких же, как он, героях.

— О каждом писать — бумаги не хватит, — сказал старик.

— Надо об одном, как обо всех. Чтобы каждый, кто ни прочитал, сказал: о нас написано...

Лишь через полгода я понял слова старика о «первоисточниках», которые остались в этой смоленской земле. Найти живых участников боев оказалось непросто.

Я стал своим человеком в семье Кузнецовых, которая живет сейчас в Москве, в том самом доме, откуда глава семьи уходил на фронт. Любовь Измайловна Кузнецова, вдова героя, долгими часами рассказывала мне о Дмитрии Игнатьевиче, но в основном о довоенных годах.

В музее погранвойск мне показали небольшой архив с несколькими документами, относящимися к службе Кузнецова. В далеком Бийске удалось разыскать сослуживца героя — бывшего командира батальона из его полка, подполковника в отставке Тимофея Павловича Байбакова...

Прошли месяцы в переписке, беседах, изучении документов. И постепенно, штрих за штрихом, вырастал передо мной образ героя — одного из тех, чья жизнь была как подготовка к подвигу, чей подвиг был будничным, как жизнь одного из тысяч бойцов, в самый трудный час заслонивших собой Москву.

Кони, кони! Летят над лугом, распустив по ветру хвосты и гривы, вскидываются, словно в танце, и бьют нетерпеливо по воздуху высоко поднятыми ногами.

Те кони из деревенского детства поразили Диму Кузнецова первым прикосновением к красоте. Они прошли через всю жизнь. Когда увидел однажды гарцующий эскадрон на пыльном проселке, сразу решил: его судьба — кавалерия.

Он относился к этой своей мечте с наследственной крестьянской серьезностью, читал книги об армии, занимался гимнастическими упражнениями, ходил пешком по двадцать километров в день, обливался холодной водой, спал на жесткой постели, подражая Суворову. В 1925 году, двадцатилетним парнем, надел красноармейскую форму.

«Чтобы стать настоящим командиром, надо начинать с низших чинов, как Суворов», — полушутя-полусерьезно говорил он друзьям в самом начале службы. Потом стало неловко так говорить: Суворов прослужил рядовым девять лет, а он всего за пять лет перешагнул через премудрости солдатской службы, стал младшим командиром, дослужился до взводного.

Служба, как бег по крутой лестнице. Остановился, отдышался — и следующий шаг. Адъютант, помощник начальника, а затем и начальник школы младшего комсостава — таковы ступени. И все время — кони, кони. Не раз они выносили его из отчаянных схваток с бандами националистов, с которыми приходилось драться на Северном Кавказе (в то время Кузнецов уже служил в войсках НКВД).

Где-то в перерыве между днями учебы, боевых тревог и многотрудной служебной суеты живительным лучом вошла в его жизнь любовь. Он познакомился с Любой, секретаршей учреждения со странным названием Центризбирком — Центральная избирательная комиссия Дагестанского ЦИКа. Впоследствии Люба стала его женой.

В то время жизнь представлялась ему прямой бесконечной улицей с соблазняющими вывесками над подъездами домов — в любом можно остановиться, отдохнуть от дороги. Но он не останавливался. Ведь это значило бы потерять время, чему-то нужному не научиться, что-то упустить. И может, как раз то, от чего в свой час будет зависеть жизнь и твоя, и подчиненных тебе людей.

Жизнь военного. Сколько он раздумывал над ее особенностями! Учишься, тренируешь тело и душу, стреляешь, отрабатывая точность глаза, ползаешь по-пластунски, кровянишь руки поводьями, вырабатываешь командирские навыки, стараешься постигнуть внутренний мир подчиненных, мерзнешь и мокнешь в непогоду. День за днем, год за годом. И все для того, чтобы не сплоховать в тот, может быть, единственный час испытания, который когда-то должен выпасть на твою долю. Хорошо говорил Суворов, тяжело в учении, легко в бою. Это можно понять и так: чтобы легко далась победа в настоящем бою, надо в мирное время каждодневно достигать нелегких побед над собой. Надо идти и идти, не останавливаясь, по этой «улице жизни». Даже если устал.

Удивительно, что это хорошо понимала мать, Мария Алексеевна, простая крестьянка.

— Дальше уходит тот, кто не останавливается, — говорила она.

Мать всегда была в труде. Далекая от мудрых педагогических теорий, она сумела всех своих семерых детей воспитать трудолюбивыми, честными, настойчивыми. Кузнецов был уверен, что жена полюбит мать с первой же встречи. И не ошибся.

Жизнь оказалась не прямой улицей. Впервые он понял это в далеком Имане, где работал начальником погранотряда...