Чтение онлайн

— Ну, подойди, подойди, не бойся! — говорил он дочурке Алке, подталкивая ее к коню. Девочка робко подходила, протягивала букет цветов. Конь грубо вырывал их из вздрагивающей ручонки, встряхивал головой и громко фыркал, словно хотел напугать девочку.

Как любил Кузнецов такие минуты!

Был среди тайги безымянный ручей, чистый и холодный. И зеленел возле ручья лужок, окаймленный такими густыми зарослями, что, того и гляди, заблудишься. Все там было несоразмерно крупным. Полевые колокольчики величиной со спичечный коробок казались тяжелыми. Из широких листьев лопухов-гигантов его дочурки сшивали накидки и бегали в них, как маленькие лесные феи. Время от времени из травы доносился визг, и отец знал: девочки с разбегу влетали в липкие сети, которыми пауки перекрывали просветы в травах.

От той поляны было рукой подать до Уссури, свинцово поблескивавшей меж сопок. Но в приграничной полосе Кузнецов чувствовал себя спокойнее, чем даже в местах общего отдыха иманцев. Тут была его зона, тут каждая тропа, каждое дерево под наблюдением пограничников.

Уже под вечер он заметил в кустах силуэт человека и окликнул его. Но тот не остановился, напролом через тайгу ринулся к Уссури. Девочки — Неля и Алла — спрятались в траву и сидели не шевелясь: маленькие, они уже знали законы границы. На коне Кузнецов обогнул сопку и перехватил нарушителя у самого берега. Пуля сбила ветку над головой. И только тогда, волнуясь и торопясь, он поднял пистолет. Первый раз на человека.

Убитый лежал в траве, откинув голову, и выглядел жалким, несчастным. Вначале Кузнецов не обратил внимания на это свое чувство. А потом расстроился, понял, что еще плох, не научился самому главному для военного — спокойной готовности убивать врагов, той самой готовности, которую нельзя в нужный момент взять на складе, как патроны, которую надо воспитывать в себе.

Дорога жизни оказалась с препятствиями. Но на ней были еще развилки, где приходилось самому решать, куда идти. Труднейшей стала та, которая оказалась на его пути в 1935 году, после маневров. Тогда впервые в тень сомнения попала главная его привязанность — кони.

Удивительно, что через всю историю бок о бок прошли такие, казалось бы, несовместимые вещи — война и красота. Красиво, должно быть, выглядели со стороны легионы Александра Македонского, красиво скользили фрегаты и броненосцы по морским просторам. Армии враждующих сторон словно бы соревновались между собой в пышности париков и мундиров, блеске оружия. Когда-то видел Кузнецов, как дерутся на току болотные птички турухтаны, не дерутся, а пытаются перещеголять друг друга необычностью поз, яркостью оперений. Изучая военную историю, Кузнецов не раз ловил себя на мысли, что парады некоторых армий напоминали эти игры турухтанов.

«Может, успехи суворовских чудо-богатырей как раз и объяснялись тем, что великий полководец отвернулся от ворожбы парадных церемониалов и начал обучать солдат только тому, что нужно на войне?» — так думал Кузнецов, еще не догадываясь, что эти рассуждения больно заденут самое главное дело его жизни.

Кони! Они ведь тоже красивы. Залюбуешься, когда, вскинув клинки, идет эскадрон, словно стелется, летит над степью. Красная кавалерия, про которую «былинники речистые» вели свои восторженные рассказы, очаровывала воображение больших и малых военачальников даже на тех учениях, когда было очевидно, что мотор и надежнее и выносливее коня. Кавалерией любовались, кавалерию хвалили, сравнивая ее с медлительной пехотой. И танкисты, потные и чумазые, выглядели в сравнении с кавалеристами совсем не привлекательно.

Кузнецов гордился своей военной специальностью. Он окончил кавалерийскую школу, где рядом с ним гарцевал на плацу еще ничем в то время не примечательный Доватор. Потом была академия, опять-таки кавалерийское отделение.

Те памятные маневры были на третьем курсе. Они не забылись, не растворились среди других учений, потому что кончились для него трагично. Однажды он увидел, как тяжелый грузовик, ехавший по дороге параллельно строю красноармейцев вдруг вильнул в сторону и пошел прямо на колонну. Кузнецов кинулся наперерез, чтобы спасти людей и... попал под колеса.

Сам знаменитый Николай Нилыч Бурденко «собирал его по частям». А потом потянулись долгие госпитальные дни и бессонные ночи с неотступными воспоминаниями о тех маневрах, которые были последним, как ему тогда казалось, и самым ярким всплеском его военной биографии. Вспоминались лихие рейды эскадрона, ломившегося через боевые порядки «противника».

«Главное — стремительность, внезапный, ошеломляющий удар, сеющий панику, мешающий противнику вести прицельный огонь», — говорил их командир. Он повторял то же самое и после того, как эскадрон, не обращая внимания на холостую пулеметную трескотню, атаковал пехотную роту, усиленную танковым взводом. Кавалеристы лихо пронеслись мимо неповоротливых машин и исчезли, затерялись в просеках мелколесья.

Лежа на госпитальной койке, Кузнецов вдруг подумал, что, наверное, было бы не так красиво, если бы противник был настоящим и стрелял боевыми патронами. «По подвижным целям трудно вести прицельный огонь», — уговаривал себя Кузнецов. И возражал: «А если огонь плотный?»

Он тяжело поправлялся. Может быть, еще и потому, что впервые подумал: время кавалерии позади.

Потом он был на приеме у Бурденко. Хирург смотрел на него с любопытством и любовью, как, должно быть, смотрят художники на свои произведения. Этот взгляд почему-то испугал Кузнецова.

— Пожалуйста, — сказал он, все более волнуясь, — оперируйте еще... Я не могу без армии...

— Кру-гом! —весело приказал Бурденко. — Шагом марш в академию. Теперь же...

После академии Кузнецов почти расстался с кавалерией. По-прежнему с тоской и любовью смотрел на гарцующие эскадроны, но учился водить мотоцикл и автомобиль. Да и новая служба совершенно не оставляла времени для вольтижировки. Работая в Москве, в Главном управлении пограничных войск, он занимался организацией службы на заставах, разбросанных вдоль самой беспокойной западной границы.

В середине июня 1941 года в составе комиссии Главного управления Кузнецов выехал в 79-й погранотряд, охранявший рубеж по Дунаю, чтобы принять участие в инспекторском смотре.

...Густой зной висел над плавнями. Тростниковые дали по ту сторону Дуная шевелились во влажном мареве, словно дымились. В зеленой стене берега время от времени поблескивали стекла биноклей.

— Мы к этому уже привыкли, — говорил Кузнецову комендант Килийского участка майор Бурмистров. — Боятся соседи, войск понагнали.

Это было последнее разъяснение штаба округа: румыны, опасаясь нападения с нашей стороны, вывозят из приграничных районов ценности, выселяют жителей, строят укрепления... Но здесь, на самой границе, ходили другие слухи: местные жители поговаривали, что румыны сами готовятся напасть в годовщину освобождения Бессарабии — 28 июня.

Работая в Главном управлении погранвойск, Кузнецов имел доступ ко многим документам и, казалось, хорошо знал, что происходит на границе. Но когда сам попал сюда, понял: обстановка сложнее и напряженнее, чем виделась оттуда, из Москвы. Соседи не церемонились, пользуясь нашим многотерпением, нарушали границу как хотели и по каждому случаю, когда можно было придраться, заявляли официальные протесты, стремясь обвинить нас в агрессивности. За несколько дней до приезда Кузнецова они обстреляли пассажирский пароход, шедший по Дунаю. Стреляли и по нашим часовым из снайперских винтовок. Войны еще не было, но то там, то тут пограничники хоронили друзей, павших на боевом посту. И терпели, не желая войны. И знали: война на пороге...