Чтение онлайн

— Не верю! — Кузнецов недоуменно посмотрел на комиссара. — Да и не в этом дело.

— А в чем?..

Комиссар хитрил. Он и сам думал так же, но хотел, чтобы командир высказался. По опыту работы с людьми он знал: невысказанное мучает. Мысль смутна и изменчива, слова же, как точки в телеграмме, приучают к лаконичности, облегчают душу, освобождают голову для дел непосредственных.

— Не русский ты, что ли? — спросил комиссар с хитрецой в голосе. — Русский, ведь он какой: грусть гасит в веселье, прикидывается дурачком, а себе на уме.

— Неправда, — оборвал его Кузнецов. — Русский человек прост, прям и добр. Ненавижу хитроумных аристократов и этих, которые рубахи-парни. И то и другое почти всегда маска, прикрывающая какую-нибудь подлость. Это пена на волне. Они, эти люди, потому и заметны, что отбрасываются в сторону, изрыгаются историческим развитием нации. Оглянись в прошлое. Разве хитроумные могли победить на поле Куликовом, когда требовалась стойкость, готовность умереть в прямом бою...

— А Кутузов? Перехитрил же французов?

— Опять неправда. Кутузов взял не хитростью, а выдержкой. Едва ли Наполеон не знал, что Кутузов хочет сохранить армию. Русские отошли от Бородина, а когда понадобилось, это случилось всего через полтора месяца, они насмерть встали под Малоярославцем и вынудили французов к гибельному маневру. Неужели, думаешь, Наполеон не понимал, на что его толкал Кутузов? Понимал, но ничего поделать не мог.

— Теперь не та война.

— Да ведь и мы не те.

— А он прет и прет.

— Упрется!

— Ну вот и слава богу, — улыбнулся комиссар. — Только думать сейчас о немцах, как о культурной нации, все же не стоит. Победим — тогда пожалуйста.

— А знаешь, кто мой идеал? — неожиданно сказал Кузнецов. — Болконский.

— Час от часу не легче. Князь?

— Почему князь? Просто русский офицер.

— А поближе не нашел идеалов?

— Я говорю о литературных образах.

— Что ж, будем драться так, чтобы после войны и нас не забыли.

— Не забудут.

— Право на память надо еще завоевать.

Вроде бы они поспорили, а расстались с чувством взаимной симпатии. Кузнецов уехал на своем, ставшем уже привычным, как конь, мотоцикле к первому батальону, а Пересветов отправился в хвост колонны, чтобы проверить, нет ли отстающих. Солнце вставало над лесом, начинало припекать спину под жесткой от пота гимнастеркой.

Это было последнее утро их недолгой боевой учебы. В полдень Кузнецов услышал по радио сообщение Совинформбюро, в котором упоминалось уже Смоленское направление.

— Неужели к Смоленску подбираются? — ужасались в штабе.

Никто не знал, что в тот час гитлеровцы уже ворвались в «Ключ-город», заняли его южную часть, что фашистские танки прошли далеко на восток, к Ярцеву, перерезав дорогу, ведущую к Москве, — единственную, по которой снабжались армии Западного фронта. Никто не знал, что в Ставке уже подписан приказ о вводе в сражение группы соединений фронта резервных армий, среди которых числилась их 250-я дивизия.

Вечером полк, поднятый по боевой тревоге, быстрым маршем ушел на ближайшую железнодорожную станцию, где в ожидании погрузки стоял эшелон.

В последнюю минуту перед отправлением Кузнецов успел передать дежурному по станции открытку, попросил бросить в почтовый ящик. На открытке он написал: «Дорогая Любочка! Привет тебе и детям. Будем здоровы все всегда. Больше всего береги детей и себя при всех обстоятельствах. Мои дела идут хорошо, и общие дела блестящи. Ответ не пиши, пока не сообщу своего адреса. Целую вас всех. Ваш Димитрий».

Не знал он, что больше не сможет послать домой ни одного письма...

Стучат колеса, торопливо стучат, взахлеб. Мелькают столбы, призрачные стволы березок, непривычно слепые, без огней, полустанки. Когда поезд выбегал в луга, становилось светлее: по горизонту лежала белесая полоса вечерней зари. Кузнецову вдруг подумалось: как трудно, наверное, сейчас там, далеко на севере, где белые ночи, — ни подойти, ни скрытно сосредоточиться.

— Вы прилягте, — сказал адъютант. — Кто знает, когда придется...

Закрыв глаза, Кузнецов прислушался. «На за-пад, на за-пад!» — выстукивали колеса. Этот перестук успокаивал, усыплял, как домашнее тиканье ходиков, и в то же время странно будоражил. Так бывало не раз перед строевыми смотрами, когда оставались позади беспокойства подготовки, когда ничего предпринять было уже нельзя и приходилось только ждать и успокаивать себя надеждой, что ребята не подкачают.

— Сергеич? — позвал он комиссара, писавшего что-то под тусклым светом «летучей мыши», прикрытой шинелью. — Слышишь?

— Что?

— Послушай, что говорят колеса?

— Фу ты, а я испугался.

— Все-таки послушай.

— И верно, будто говорят: «Все ли так, все ли так?»

— У кого что болит.

— А тебе что слышится?

— «На за-пад, на за-пад!»

— Ну ясно, теперь это у всех на уме.

Он откинул полу шинели, снова наклонился над бумагами, сказал не оборачиваясь:

— Ты бы все-таки вздремнул, командир.

— Спасибо за заботу.

— Не о тебе забочусь, о боеспособности части. Впрочем, и о тебе тоже.

Кузнецов вытянул ноги, привалился к стенке. Сон не шел. Чередой бежали воспоминания — перепутанный клубок образов и картин, тех, что казалось, давно уж забыты, и буквально вчерашних.

— Игнатьич!

Он открыл глаза и передернул плечами, чтобы избавиться от тяжкой мороки дремоты. В проеме распахнутой вагонной двери мелькали в темноте дома, заборы.

— Москва!

Он всматривался в пустынные улицы, в редких прохожих с жадным нетерпением. Понимал нелепость своих надежд и не мог согласиться с мыслью, что так и проедет через весь город, не увидев никого из знакомых. А поезд, все набирая скорость, отстучал пулеметной дробью на стрелках сортировочной станции и скоро вылетел в поле, потянув за собой гребенку леса, темневшую на горизонте. Было в этой спешке что-то, заставившее отогнать дремоту, задуматься и снова, в который уже раз, начать перебирать в памяти недолгие дни боевой учебы. Слишком мало было времени на сколачивание полка. Удалось ли выполнить приказ — создать боеспособную часть? Все ли сделано?

Теперь в колесном торопливом перестуке слышалось ему, как и комиссару: «Все ли так, все ли так?»

Вспомнился вокзал в Смоленске и столб на путях с цифрой «419». Цифра встревожила: так близко от Москвы? И в то же время родила упрямую уверенность: если драться за каждый километр, то расстояние немалое. И хоть опыт военного говорил ему, что километры не самое главное в обороне, все же хотелось верить: это особые километры.

Утром вагоны закачало на стрелках, и вскоре поезд остановился возле темных сараев и приземистых вокзальных складов. У переезда стоял пожилой железнодорожник, задумчиво смотрел на колеса.