Чтение онлайн

соседки Инютина И.И.,

дежурной по обществу Спаса

в Рождество Христово

Господин полковник, мой сын, Князькин Борис Глебович, по болезни туберкулёза был раньше времени освобождён из тюрьмы. Совсем помирал Боря, постель мокрая, все полотенца запакостил кровью. Ох, как жалко! Пружины на кровати рвались от его кашля. Я умывалась слезами, а ему никто не давал инвалидности. Невестка внучку Таньку (исправлено – Татьяну) поднимает, она с ней живёт отдельно, в Зеленограде у них, слава Богу, однокомнатная, а мы с Борей на одну мою пенсию – не разбежишься (исправлено – живём). Какие уж тут лекарства? И тут по моей жалобе приходит к нам Иннокентий Иванович Инютин, а Боря говорит ему, когда помру, помоги по-соседски с гробом и вообще с похоронами, за это мамка по весне тебе огород посадит. Спрашивает – посадишь? Я киваю, сказать не могу. (Строки слов размыты.) Иннокентий Иванович в ответ очень сильно так посмотрел на Борю и спрашивает: «А жить-то хочешь?» «Хотелось бы, если бы был здоров, но “бы” мешает». «Не помешает», – сказал Иннокентий Иванович и предупредил Борю, что во сне будет приходить и лечить его. Пообещал, что через десять дней Боря будет здоров. Иконку Божией Матери поставил на тумбочку. И что ж вы думаете? Уже на следующий день Боря начал вставать, перестал захлёбываться кашлем, попросил поесть.

Через десять дней поехал в райбольницу, врачи консилиумом осмотрели – здоров. Его заподозрили, что он прикидывался больным. Он стал скандалить, доказывать, те вызвали милицию и посадили его в КПЗ как нетрезвого. Сказали, что упекут его туда, откуда пришёл. Через три дня выпустили, напился, Любу, невестку, стал гонять, внученьке тоже досталось. (Строки размыты.) Соседи с площадки жалуются, что, если он опять заявится среди ночи и устроит бесплатный концерт, они его не пожалеют, упекут. Тогда я опять попросила Иннокентия Ивановича, чтобы он своим гипнозом поставил ему запрет от алкоголя. Но он отказался. Сказал, что запреты делаются по согласию. Но и по согласию лучше без запретов. Даже благой запрет тянет за собой побочный, который человеку в определённое время жизни может стать петлёй на шее.

Я это понимаю. Ведь как член общества Спаса я тоже кое-что умею, например, выкатывать куриным яйцом испуг – пусть внученька подтвердит. (Подтверждаю.)

Иннокентий Иванович поведал (но чтобы я никому не рассказывала), что в малолетстве его Кеше (аспиранту) по благости чувств поставили какой-то запрет. И что же? Ему уже двадцать пять лет, а у него никаких любовных влечений, никакой тяги к девической красоте. При такой нейтральности Иннокентий Иванович опасается, что не дождётся внуков. А всему виной запрет в малолетстве. Казалось, когда-то благой запрет, а что же теперь остаётся ему в дальнейшей жизни? Он даже маленько всплакнул, отвернувшись. А потом ушёл, отказался ставить запрет. Он ушёл, а Боря-то остался. На Новый год с топором такое битьё окон устроил, что бедная Танька заикаться стала. (Размыты несколько строк.) Его увезли, а у меня ноги отнялись, только к Рождеству маленько оклемалась.

Господин полковник, пособите моему Боре, чтобы выпустили его. Люба была у него в СИЗО, говорит: «Он одумался».

Когда выпустят Борю, расскажу дополнительно то, что запретил батюшка Василий, а Вам интересно, – о гаданиях нашего общества Спаса в рождественское предутро. (Исправлено – в Рождественскую ночь.)

P . S . За письмо я осуждаю бабушку, но понимаю. Я тоже виновата, но, пожалуйста, и меня поймите.

От пенсионерки

Князькиной П.Р.

Господин полковник, Таньки нет, пишу сама. Борю привезли, а щёки опять в румянце, стесняется, а подкашливает. Немножко выпил и заплакал. В СИЗО бетонный пол, а нар нет, привозили обмочившихся пьяных бомжей, а спали всем скопом, чтобы согреться. Остался ночевать у Любы. Таньку жалко, ей, бедной, от меня в школу далеко, а то бы вместе писали. Ой, что я – не будет она писать. Говорит, нехорошо ябедничать, а особенно на человека, который слова плохого не сказал. Всю жизнь делал нам только добро, а мы ему отплатили – кляузу накатали. Может, мои письма и кляузы, но я не хочу такого. Такого не надо. Он совестливый, болеет душой за каждого человека. Господь потому и наделил его талантами и поселил среди нас, чтобы мы не думали: Бог далеко – Бог рядом.

Спасибо Вам за Борю, теперь и помереть не жалко.

Иннокентий Иванович Инютин – большой души человек. Когда в калитку постучала молодёжь, выпорхнул из дома – Кеша приехал! И засветился весь, нам всем радостно стало, он умеет своей радостью делиться.

– Кеша, как хорошо, что ты приехал, – у нас гадания!

А я-то в курсе, понимаю, как ему должно быть трудно, зная о запрете, извещать – «на суженую». Почеломкались они, а время уже приспело, пора готовиться к гаданию. Зажгли свечи, отражаются огоньки, трепещут в кадках с водой. Наша заглавная гадалка – красавица, Дочь Совы, так она сама себя величает, – Татьяна Савчук выступила вперёд и объявляет, мол, пусть подойдёт к кадке и приготовится узнать свою суженую сын Иннокентия Ивановича – аспирант Иннокентий. Все застыли как вкопанные, на гадалку всё внимание, а я – на Кешу. Дрогнет запрет или устоит? Сознаюсь, хотела, чтобы дрогнул.

В общем, побледнел Кеша, сделал к кадке два шага и покачнулся. Однако толком не углядела, все разом как закричат, из бочки вынырнула русалка не русалка, а глазастая дева. В алмазной шапочке, волосы как лён, белые, волнистые. Я аж обмерла, подумала: моя внученька Танька. Однако вижу – нет, блазнится мне. Танька, но не моя – Дочь Совы. И опять обозналась, совсем другая красавица, с сумочкой через плечо. Я за Кешиным взглядом смотрела, изменялась она, а другие и того не увидели. Гадалка наша – в обморок. Все гурьбой в кучу – Господи помилуй, свят-свят-свят! А я стою, ноги приросли к земле. Кеша прыг в пустую бочку, которая рядом стояла, и исчез, испарился. Должно быть, взгляд мой отводил. У большинства людей неожиданностью взгляд отводится. Я уже бы и рада со всеми – в кучу, но не могу, ноги и всё тело деревянные. И тут из пустой бочки он вместе с нею выныривает, а с них вода – звучными ручьями. Голова закружилась, я глаза закрыла, сейчас упаду, но не упала – Кеша Инютин меня подхватил, усадил на ступеньку крыльца. Вот уж чудо так чудо получилось! И у всех по-разному, каждому своё привиделось. Некоторым поблазнился огромный детина в тёмно-синей милицейской плащ-накидке, который кувыркнулся и разделился на женщину и заросшего донельзя мужчину. Вначале они разбежались в разные стороны, а потом, будто спохватились, кинулись друг к дружке и окаменели, наподобие советской скульптуры «Рабочий и колхозница». В общем, кому ни попадя – всякая блажь.

Отец Василий отправил молодёжь по домам, а мы, старьё, задержались у Иннокентия Ивановича. В честь великого праздника Рождества Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа наливочку достали, празднуем, обсуждаем, кому что поблазнилось. Наливочка, однако, пьяненькая была. Я говорю:

– Иннокентий Иванович, ты как хошь, а я сейчас твоего Кешу вместе с суженой видела. Он в обнимку с ней из пустой кадки поднялся, а с неё вода льётся, как с русалки, – не поймёшь кто! Я даже подумала, что это с ним моя Танька, внученька.

Ну, тут все зашумели, подмигивают Кеше, хлопают по плечу, мол, скажи – намёк понял. А Иннокентий Иванович, хотя и догадался, что я о запрете сказала, сделал вид, что все мои слова от опьянения. Говорит батюшке Василию:

– Давайте ещё, святой отец, вместе со всеми по единой в честь приезда сына.

Ну, как водится, налили, тост произнесли, выпили. И тут батюшка, занюхивая стопочку, как бы осерчал:

– Эко мы какие недотёпы! Такую чудесную сладкую наливочку занюхиваем коркой хлеба. Скажу я вам, что это привычка, и эта привычка греховна, потому что такую наливку уж если занюхивать, то непременно хотя бы корочкой апельсина.

Все опять весело зашумели (не учли: апельсина – нету), придётся батюшке согрешить. Неожиданно встаёт Кеша (пальто его лежало на подоконнике, средняя пуговица вырвана с мясом), достаёт из кармана апельсин, перевязанный красной ниточкой крест-накрест, и подаёт отцу Василию.

– Вот, батюшка, оранжевое солнышко, только что сорванное с детсадовской ёлки.

В ответ Кешин отец Иннокентий Иванович как вскрикнет, будто раненый лебедь. Мне его вскрик до сердца достал, даже сейчас слышу. Тогда подумала, упаду – не откачают. Другие тоже замерли, Кеша подбежал к отцу, обнялись они, и заплакал Иннокентий Иванович навзрыд.

– Прости, сыночек, прости, я не хотел. Уж как горько быть одному.

Тут, понятно, и батюшка, и все мы успокаивать его стали. На наливочку подумали. Да и одному куковать, сама знаю, несладко. Да-да, несладко. Вскоре разошлись, а я задержалась, маленько помогла со стола убрать, посуду помыть. Он меня до калитки проводил, а напоследок пообещал поставить моему Боре запрет на алкоголь. Пообещал, но не поставил. Весь его талант врачевателя пропал, испарился. И не только у него одного, все стали жаловаться – как отрубило. Был талант – нету. Я сама забыла, какие молитвы шепчутся на качании от испуга. На Святое Богоявление собрались, пожаловались батюшке, а он:

– Бог дал, Бог взял – молитесь. Талант для служения Богу даётся. Может быть, всё, что нам надо, уже свершилось, мы никогда не узнаем всей правды – молитесь.

Полина Ревомировна хотела написать, что до неё дошли слухи, что в талантах чародейства за это время очень усилилась Татьяна Савчук. Но не написала, чтобы не пришлось потом писать и о своей Таньке, внученьке, которая, прибегая к ней, собирает яйца кур-несушек, а потом, не дотрагиваясь к ним, взглядом катает по столу. Вместо этого написала:

Заканчиваю целое сочинение, а легче не стало. Не дай Бог, опять Боря заболеет, не вынесу. И не надо нам никаких инвалидностей, никаких пенсий. Спасибо врачам райбольницы, и так помрём.

Начальнику СОИС МГУ

полковнику Акиндину А.А.

от ст. лейтенанта Наумова Н.М.

Довожу до Вашего сведения, что, находясь в командировке с 24.01.05 г. по 04.03.05 г. (место пребывания ст. Крюково), встречался с задержанным Борисом Глебовичем Князькиным и содействовал его освобождению из крюковского СИЗО. Имел целенаправленные встречи со всеми членами общества Спаса и подтверждаю, что всё изложенное в письмах на Ваше имя имело место быть, включая и всякую ахинею.

Согласно моему расследованию, из пустой кадки вместе с Иннокентием Инютиным (аспирантом) являлась так называемая суженая, которая, согласно свидетельству очевидцев, видоизменяясь, предстала в трёх обличьях. А именно: ученицы 602-й гимназии г. Зеленограда Татьяны Савчук (кличка – Дочь Совы), ученицы той же гимназии Татьяны Князькиной и неустановленной третьей участницы, очень похожей на них. Предполагаю, это их совмещённый образ. По свидетельству очевидцев (лично подтверждаю), Дочь Совы и Татьяна Князькина схожи между собою, словно близняшки. Единственное, бросающееся в глаза различие – рост. Татьяна Савчук выше Князькиной едва ли не на голову.

Кроме того, считаю необходимым заметить, что, согласно утверждению членов общества Спаса, все они 26 декабря прошлого года почувствовали усиление своих экстрасенсорных способностей, которые после рождественского гадания либо вовсе исчезли, либо настолько ослабли, что их как бы не стало вовсе. Зато так называемые близняшки в своих талантах настолько укрепились, что их необыкновенные способности стали заметны даже для учителей. (С некоторых пор в 11-м и 8-м «А» классах 602-й гимназии все учащиеся без исключения, судя по классному журналу, аттестуются учителями только на «отлично».)

Отсюда следует, что в их совмещённом образе присутствует третья участница, обладающая выдающимися экстрасенсорными возможностями. Её следует найти и подвергнуть испытанию. И, как мне кажется, привести к ней может только один человек – аспирант Иннокентий Инютин. (В его присутствии из Савчук и Князькиной явилась некая третья особа.)

С вашего разрешения готов осуществить поиск и задержание этой неизвестной особы.

Что касается отца аспиранта Иннокентия Ивановича Инютина, то П.Р. Князькина абсолютно права – он утратил свои способности. Так что гипотеза Бреуса о том, что экстрасенсорные способности не являются врождёнными, а приобретаются тем или иным человеком в результате внезапного потрясения и в результате потрясения же теряются, опять оправдалась.

P . S . Возле двери в дублирующую лабораторию встретился аспирант Родионов. На вопрос, что он здесь делает, весело ответил – ищет вчерашний, а может, завтрашний день. Что он имел в виду, не понял, но точно знаю – этот человек ничего не говорит и не делает просто так.

Начальнику СОИС МГУ

полковнику Акиндину А.А.

от лейтенанта Кимкурякина М.О.

Довожу до Вашего сведения, что лаборатория Бреуса Б.Б. приступила к настройке приборов 24 января (монтаж и сборку телесистем наши инженеры закончили только 22). Прежней атмосферы в лаборатории нет. Ощущаются замкнутость и подспудное нежелание работать. С обезьянами тоже ничего не происходит. Скорей всего, никакой песенки не было. То есть был фактор необъяснимого гипноза, который отразился в нашем сознании и сознании обезьян как исполнение песенки. На самом же деле никакой песенки не было, но не это примечательно – никто в лаборатории не стремится докопаться до истины, как раньше бывало. У всех аспирантов, включая и их научного руководителя Бреуса Б.Б., такое чувство, что опыты не нужны. Что кто-то другой либо проведёт, либо уже проводит необходимые опыты, а они – всего лишь бесплатное приложение.