Чтение онлайн

Автомобиль бесшумно скользил по мокрой от дождя дороге. Максим украдкой поглядывал на папу: тот был бледен, по лицу струился пот. Впервые, наверное, он видел испуганного отца – это расстраивало Макса. Хотелось поговорить об увиденном, но ни сегодня, ни на следующий день он так и не сделал этого. Ему казалось, что отцу будет стыдно и неприятно вспоминать тот случай, а своим разговором он только напомнит о слабости, проявленной тогда.

Ложась спать, Максим уже ощущал недомогание. Всегда возвращение в город после нескольких дней в деревне было тяжелым, послезавтра в школу, поэтому ничего удивительного он в своем состоянии не заметил. Мама называла это «воспалением хитрости и мозолью на голове». Под одеялом оказалось жарко, но только попытаешься высунуть нос, как становится холодно. Максим понимал, что он засыпает, и держал в голове мысль, что вот сейчас увидит сон и надо не забыть, что это сон, а не реальность…

Он шел по тому же полю, где встретился с Олегом. Становилось нестерпимо жарко, затем он словно оглох, перестал слышать ветер и звуки вокруг. Движения все больше получались через силу, даже глаза стало трудно открывать. Но он открыл и уже больше закрыть не смог: перед ним была та огромная вогнутая линза, в которую «ушел» Олег. Надо было ступить в нее, в голове встал образ точки, точка была между ним и этой линзой. Каким-то образом надо было уменьшиться, сжаться и войти в эту точку. Максим вспомнил старый-старый мультик про Алису, которая что-то пила и уменьшалась, чтобы войти в крохотную дверь. От того, что мальчик подумал об уменьшении, он действительно стал уменьшаться и вместился, наконец, в эту точку. Но дальше ничего не происходило. Затем, совсем естественно, как ему показалось, он услышал Олега, который объяснял, что для того, чтобы куда-то попасть, нужно точно знать куда. Нужно представить место. Максим же ему возражал, мол, я же не знаю, где ты сейчас. На что Олег предлагал без деталей представить его и перед ним место. Что Максим и сделал.

Дальше тело почувствовало большую скорость. Потом внутри все сжалось, ему показалось, что внутренности лопнули и треснули кости. Его выбросило прямо под ноги к Олегу, так, что головой он уперся в его колени, мальчик тут же отскочил и заметил, что из носа брызнула кровь. Стало стыдно за собственную слабость, Макс поднялся на ноги и бодро с улыбкой поздоровался. Олег смотрел на него с уважением, Максим это почувствовал, и неловкость после разлуки пропала. Каким-то образом Максим понимал, что желание скрыть боль и страх одобрялась Олегом.

Они шли по поляне, где-то, спрятанная в ближних холмах, шумела река. Впереди тоже был холм – из-за него Максим не сразу увидел дома. Это не походило на обычную деревню или усадьбу на отшибе какого-то поселения. Несколько домов, а точнее резных теремов, были как сказочная иллюстрация. Они шли с Олегом молча, и Максим вдруг ощутил, что вылечился: и кровь перестала течь, и боль перестала чувствоваться. К теремам не было подъездных дорог, даже тропинок не было, по крайней мере, со стороны, с которой подходили мальчики. Чувствовалось другое – «барьер»: так Максим внутренне назвал то, что не было видно глазу. Они остановились метрах в пятидесяти от самих теремов, ощущения показались знакомыми – жар, скованность, что и при приближении к линзе, но ко всему еще примешивалось огромное желание лечь и уснуть. Олег взял Максима за руку, а другую поднял с раскрытой ладонью так, будто прикоснулся к чему-то, что видел только он, и парни оказались за стеной. Максим отметил, что здесь, за барьером, все «текло» по-другому. Внутренняя тихая радость и бодрость, хотелось двигаться, заняться чем-то, он был даже не против пойти в школу. Чем тут же и поделился с Олегом.

– Вот здорово было бы увидеть твою школу, – улыбаясь, заговорил Макс.

– У нас не школы, у нас мастерские, – ответил парень.

– Разве можно без знаний сразу что-то сделать? – Макс почувствовал себя очень умным: эту фразу он выучил у своей классной, Ольги Николаевны. – Как, не зная всяких нужных, ммм… – Максим пытался подобрать слова, – правил, построить вот такой терем или машину какую-нибудь?

– Приди туда, где строят эти машины. – Олег пожал плечами. – Посмотри, как это делается. И потом, как ты говоришь, правила выучить… Ну, хорошо, ты выучил правила, а прошло время, машины стали другими, те правила, которые ты учил, стали не подходящими, старыми. Те, кто строят современные машины, быстро усваивают новые правила, не идти же им в школу обратно. И что ты называешь знаниями? Правила? Мир меняется всегда. Понимаешь?

Максим об этом догадывался внутри и даже был удивлен, что он не сказал об этом сам, а, как попугай, повторил заученную в школе фразу. Понимал, что вот это слово «знания» – непонятно. И на конкретные вопросы там, в школе, никто не ответит. Будет какая-то куча слов и сожаление, что он ввязался в разговор с учительницей, а потом станет скучно, а потом вообще все равно, лишь бы убежать из школы. Наконец, они подошли к самим стенам теремов, Максим отметил, что они были покрыты вязью сложных узоров, и показалось даже, что узоры эти «живые». Макс повернулся к Олегу.

– Так же разрисована была твоя игрушка.

– Не так – здесь все сложнее, и узор меняется, ты же заметил уже. – Олег кивнул на одну из внешних стен.

Максиму вдруг стало жарко, сердце начало биться быстро. Он осознал, что вот они шли и ГОВОРИЛИ. Но говорили не словами – разговор шел в голове. Рот у Олега не открывался, как при говорении, он мог улыбаться, но не двигались губы.

– Как ты это делаешь? – уже похолодев, промямлил Макс и с еще большим ужасом понял, что и он не двигает ртом.

– Так же, как и ты. – Олег спокойно смотрел на нового друга.

Максиму стало совсем страшно, а потом стало больно всему телу – так, будто его засунули в духовой шкаф и медленно поджаривали. Больно было и глазам – он стал плохо видеть. Откуда-то появился молодой мужчина. Максим почувствовал, что его подхватили на руки. Острая боль его отпустила уже за барьером. Зрение начало потихоньку возвращаться к нему, боль отходила. Мужчина что-то объяснял Олегу. И обрывок фразы врезался в память: «…как только он начал испытывать страх, тут же начался негармоничный процесс и вибрации периметра стали для него тяжелы… СТРАХ может раскачать и разрушить все… помни – СТРАХ нам не свойственен, это как вирус, и, похоже, твой друг поражен СТРАХОМ».

Максим чувствовал приятную холодную руку на своей голове, а мужчина продолжал говорить уже голосом мамы:

– Нет, ну надо же, как утюг! Только мокрый еще к тому же. Максимушка, Максушка, проснись! – Макс почувствовал легкий запах духов, затем поцелуй на своем лбу.

Глаза открывать помедлил: нежность мамы захлестнула его волной. Как-то так теперь получалось, что без особых случаев (а температура – как раз такой случай) терпеть мамины нежности и сюсюканья было невыносимо. Раньше он и за руку ее брал везде, мог забраться на колени. А сейчас только неловкость испытывал и отталкивал ее всегда. Хотя если покопаться, то жизнь стала бы ужасной, реши мама не обнимать его, не обращать на него внимания. Но вот в данный момент никакой неловкости не было: он был болен и это как бы позволяло ему ответить на мамины объятия.

Дальше был совет родителей на тему: «Кто будет сидеть с ребенком дома». Макс в разговор не вмешивался, даже дышать и кашлять боялся, чтобы не спугнуть «удачу». Разговор клонился к тому, что его снова отвезут к деду. Папа и мама решали: первое – кто позвонит и будет говорить с дедом, второе – кто повезет, в случае согласия принять внука в гости. Понять трудность этого решения Макс не мог: что стоит маме позвонить своему папе, то есть дедушке, и просто сказать: «Мы привезем Макса»? У взрослых было много условностей и непонятных ситуаций, которые Максу, например, казались очень простыми.

Вообще, роль взрослых была сомнительна, поэтому Максим пока не представлял, что он вырастет и станет «таким, как папа», «таким, как дед» или еще каким-то. Так часто говорили в школе, что дети должны стать «такими, как…», и дальше шли варианты. Максиму хотелось остаться Максимом, просто стать больше, сильнее, умнее и смелее. С раннего возраста он заметил в себе особенность, что чувствует состояния взрослых, он, конечно, не говорил себе, что «я вот чувствую сейчас, что мама удручена», нет. Это было без слов, и внутри слов не было, себе он это разделял на плохо, хорошо, ярко, светло, мягко и др. И это все были внутренние ощущения, он бы сейчас не объяснил их. Чувствительность свою он скрывал, думал, что это проявление слабости. Чувствительными должны быть девочки, которые визжат от испуга, например, увидев паука. Сейчас он вспомнил, как чувствовал себя его отец в доме родителей мамы. Он как будто хотел извиниться за что-то, а дед и бабуля всегда были, как говорят старшеклассники, «в напряге». И не ласковыми были с ним, хотя всегда вежливыми, никогда не ругались. А когда отец уезжал от них, и бабуля, и дед говорили о нем только хорошее – так почему же они такими не были при нем?! Непонятные взрослые. И можно было уже и не вникать в эти хитросплетения отношений взрослых, но как-то само получалось. Теперь уже Максим своею способностью не тяготился, но и не обращал на неё внимания.