Звёзды ещё горят
Шрифт:
Тишина нагнетала. Отчего-то Стелле было некомфортно в этом молчании, несмотря на то, что она сама не любительница пустозвонства. Возможно, дело было в лeгкой склоке с подругой, а может, всё-таки в незнакомом парне за рулeм такой же незнакомой, хотя и удобной машины. Пальцы неспешно скребли кожаное кресло, на котором бережно крепилась тонкая подушка для подогрева, которая сейчас, к сожалению, была выключена, а салон, не успев прогреться, больше напоминал морозилку. Поeжившись, Стелла скользнула взглядом по хмурой Маше, листающей фотографии на телефоне, и взглянула в зеркало, где встретилась с любопытными зелeными глазами.
Марк отвернулся, включил поворотник и повернул на перекрeстке направо – плавно, легко и неспешно, совсем не беспокоясь о нервных клетках других участников дороги. Совсем скоро они снова застряли в пробке, и он повернул какой-то переключатель под светящейся неродной для машины магнитолой – секунды спустя тепло окутало лицо и холодные пальцы.
– Марк, включи что-нибудь, иначе я начну лезть на стекло, – проворчала Маша, не отрываясь от своего телефона. – Мне очень не хочется так громко ду-мать.
– Есть пожелания?
– На твой вкус.
– У меня он специфический.
Маша улыбнулась, взглянув на Стеллу, потом на Марка.
– Нет, я не буду продолжать реплику!
Марк разочарованно вздохнул, покачав головой. Поразмыслил, окинул взглядом наглухо забитую сверкающую дорогу, полную цветных машин, достал телефон, нажал что-то на руле, потом отыскал песню и включил, откинув чeрный кирпичик на соседнее сиденье. Стелла чуть вытянулась, заглядывая вперeд, но узнала мотив по первым его аккордам и не сдержалась: закатила глаза и ударила ладонью по спинке водительского кресла.
– Это провальный план, Марк, – она ничего не могла поделать с той язвительностью, с которой прозвучало имя. – Если ты думаешь, что любая девчонка растает, заслышав Лазарева, то ты настоящий дилетант!
– Стелла, да? – Он мельком взглянул на неё через зеркало, вернув имя с не менее насмешливой интонацией. – Если ты по-настоящему считаешь, что парни не слушают всякую меланхоличную попсу, то это ты настоящая дилетантка! Не знаю, как вы, но лично я думаю, если в тексте есть хороший смысл, то вообще всe равно, что думают о тебе окружающие.
– Я никогда в жизни тебе не поверю.
– Правда?
Его лицо невероятно переменилось в игре красных, жeлтых и белых огней, иногда отражающихся в стеклах очков. Марк улыбался широко, мягко и задиристо, будто пытался немного поддеть, вывести этой, казалось бы, безобидной эмоцией. Пальцы отбивали ритм мелодии. Марк не отрываясь смотрел на Стеллу, будто чего-то ожидая. Салон негромко заполнился голосом певца, который был ей хорошо знаком – впрочем, он был знаком всем, кто умел слышать.
– Я в глазах твоих видел снег в океане…
Стелла моргнула, ошарашенная, открыла рот, новдруг поняла, что Марк просто подпевает исполнителю в его партии так, словно тому нужна была помощь. У него хорошо получалось, и даже вредность в ней была с этим согласна. Он не соврал, но чтобы знать весь текст… Это по-настоящему удивило Стеллу и искренне восхитило воскресшую рядом Машу. Она рассмеялась и тихо подпела куплет, на короткое мгновение песни позабыв свои печали.
Машина двинула дальше – неохотно, скрипя колесами по снегу. Хлопья снова повалили с неба, прилипая к стеклам – их смазывали дворники. Песня вдруг сменилась на какую-то более энергичную, менее трагичную, и ребята под немое поражение Стеллы затянули дуэт: Маша нещадно фальшивила, но голос Марка спасал ситуацию, а может, это смех, прорывающийся сквозь стройное пение, скрашивал горе-песню.
– Ты знаешь эту песню, – воскликнула подруга, толкнула Стеллу в бок и пропела: – Видишь слeзы – слeзы в моeм сердце! Давай, Стелла. Видишь слeзы…
– Больно вдвойне, – неохотно, сипло ответила она, во все глаза таращась на этих двоих так, словно видела впервые. Хотя одного из них Стелла точно видела впервые. – Это как-то глупо.
– И что?
Маша переглянулась с Марком, и они, будто давно знающие друг друга, легко улавливающие общую нить веселья, затянули ещe один куплет – недолго, потому что быстро рассыпались в смехе. Тени покинули взгляд подруги, она чуть расслабилась, и Стелла вдруг подумала, что, может, в этом и был весь смысл?
– Вообще-то там другая строчка, – и следующую песню они пели уже втроeм. Глупо, хрипло, неровно и совсем без вкуса, но с каждым словом напряжение, что росло между ними, бесследно погибало, и его остатки дворники сбрасывали так же, как и вредные сне-жинки.
Чтобы добраться до больницы, им понадобился час с копейками и целый плейлист попсы, за который уже взялась развеселившаяся Маша, поэтому петь им пришлось песни из её собственного репертуара. Впрочем, никто не был против. Когда Марк припарковал машину в самом углу плохо освещeнной парковки, ворча, что понятия не имеет, как потом будет выталкивать её из сугробов, Маша снова сникла, косясь на жуткую каменную махину с прямыми углами. Больницы, что внутри, что снаружи внушали только отчаяние и душащую печаль – всё усугублялось, когда в ней лежал кто-то очень дорогой.
Не отрывая взгляда от зеленовато-синих окон с блeк-лым свечением, Маша подметила:
– Ты даже не спросил, кто мы такие и как связаны с Пашей.
– Да незачем, – Марк повернул ключ и вытащил его. – Я знаю, что ты его девушка, о которой он никому не рассказывал. Не понимаю, правда, почему. Классная девчонка! Паша совсем плохой лжец, поэтому у нас в группе уже какие только слухи про тебя не пошли.
Маша скривилась.
– Для человека, который пытается что-то скрыть, ставить это «что-то» на экран блокировки достаточно недальновидно, – он улыбнулся ей, пожимая плечами. – Не бери в голову. Пойдeмте. У нас и так осталось очень мало времени.
– Подожди, – она дeрнулась, хватаясь за его плечо. – Скажи, что с ним? Ничего серьeзного?
– Знаешь, я сказал бы, но, думаю, такое он должен объяснить тебе сам.
Снег хрустел под ногами. Морозец щипал нос и щeки, пробираясь под куртки и тeплые кофты. Три фигуры выскочили на площадь перед больницей, успев по колено погрузиться в сугробы, разбить тишину бранью и спугнуть голубей – безумных созданий, которым всё было нипочeм даже зимой. Маша молчала весь путь, Марк что-то тихо напевал, а Стелла с искренним интересом наблюдала за следами, остающимися на новом слое снега. Ей нравился скрип под ботинками и как идеально ровный, нетронутый снежный пласт ломался, принимая форму узоров подошвы.
Но если раньше Маша казалась бледной тенью обычной себя, то когда с боем через хмурых медсестeр ребята добрались до палаты, она вообще растворилась в пространстве. Волосы потеряли былой лоск, джемпер промок, снег только растаял на коленках, а щеки и глаза были немного припухшими то ли от холода, то ли от слeз, которые она успела проронить. Умела же она плакать так, что никто не замечал – тихо, безмолвно, неощутимо. Стелла могла только позавидовать этому.
Белый халат усугублял выражение её лица, превращая в кривую гримасу.