Чтение онлайн

Роста она была небольшого - снопы волочились по стерне. Спотыкалась, наступая на колосья.

– Чтоб тебе так свою беду нести!

– Иди!

Покачивался позади нее хозяин с вилами под мышкой. И хотя был вроде бы доволен: вот, сделал все, что и любой владелец учинил бы, но сжигала тоска, щемило сердце.

И так ему стало нудно от одиночества, что, словно не замечая женщины, не считая ее живым существом, будто бы сам с собой, начал разговор:

– Эй, как там тебя?

Женщина молчала. Только шелестела ее позорная ноша, да босые ноги шлепали по дороге, да слышалось ее дыхание - с присвистом.

Еще не старая, лет под тридцать, кудрявая, чернобровая, худенькая, с короткими круглыми руками. Девкой, наверно, была певучей и лукавой. И когда Степан шел рядом и поглядывал сбоку - видел затененные глаза, полные тоски безысходной, таинственной загадки.

– Чего молчишь? Дорога далекая.

Она остановилась. Дышала часто, словно всхлипывала, потом, запинаясь, выдавила из себя с надеждой, с плохо скрытой ненавистью:

– Ппусти... я согласна с тобой...

Степан опешил.

– Ну-у...
– протянул растерянно.
– У меня и своя есть...
– Немного погодя покачал головой: - Иди! Иди, говорю! Ишь, хитра! Сказала бы насильничал!..

– И так скажу.

– Не скажешь - рядно у меня.

– Так я свои снопы носила. Коней нету.

– А скалка!..

– В глаза не видела! Чья она? Свидетели есть?

– Я т-тебе покажу свидетелей!

Долго шли молча.

– Скажу твоей Сопии - знался со мной, к тебе я ходила.

– Дурная! Так чего бы я тебя гнал сейчас?..

– Потому... потому...
– женщина растерялась. Затем вроде бы сообразила: - Потому что другую заприметил. Ага!
– злорадно, со злостью отчаяния засмеялась она.
– А Сопия своего из рук не выпустит! Да как-нибудь сонного и выхолостит. Как бычка!

Степана передернуло от ее ненависти.

– Ну, ты! Змеюга!

– А ты - живоглот! Не зря с Сопией снюхался!

– Брешешь! Я - за большевиков, за коммуну воевал!

– Ты?!
– Она остановилась, лицо ее исказилось от брезгливости.
– За коммуну, говоришь?.. Ты, банда? Ну, убивай! Ничипора убили и меня убивай!

Кровь ударила Степану в лицо.

– Эй ты, кто твоего Ничипора убивал!..

– Такие, как ты, живоглоты, паны, ироды!

Степану дух перехватило. Бросил вилы наземь. Долго не сводил с нее удивленного взгляда.

– М-меня так?! Две раны... контузия...

– Ты себе одну конфузию имеешь - Сопию, а у меня три конфузии голодных! Да еще мать сухорукая!

– А огород? А поле?..

– А пахать - ногтями? По стерне сеять? Много уродит? Да и за боронки вам, живоглотам, плати!

– Да погоди, говори толком!.. А комбед? А каведе*?

_______________

* К В Д - касса вазимодопомоги (взаимопомощи).

– Твой комбед сам после рождества зубами щелкает... Ну, дадут пуд, ну два... Где возьмут больше?.. А твое каведе задаром не дает... Ты за меня, что ли, отдашь? Небось не ко мне в приймы пошел, а к Сопии. Потому как богатейка!..

– Да какая она богатейка!..
– с досадой произнес Степан.
– Как и все...

– А поди ж, паляницы наминает до нового... Да салом тебя кормит, чтоб рядом с нею не спал, как чурбан! А мне вот приходится у вас, живоглотов, воровать! Воровать!.. О боже милосердный!.. Ты думаешь, легко это воровать? Да эти снопы на себе нести... Носить бы тебе мое горе до смерти!

– Погодите, погодите... Не тарахтите... Ну, тише, говорю!.. Кабы я знал!..
– Степан порывисто снял с ее плеч сторновки и в сердцах отбросил прочь.
– Погодите, дайте сказать!.. Если б я знал, говорю!.. Слышьте, будьте добры, простите меня, дурного! Совсем ума решился, послушал жинку... Ну, побейте, если хотите, все стерплю!

– Пусть тебя гром побьет!.. Ой, да каждый из вас на твоем месте так же поступил бы... Потому как у богатого и сила, и правда... Ну, дожить бы мне, чтоб на вас, куркулей, еще одну революцию...

– Говорите, говорите что хотите! Все говорите! Все, что наболело. Но только я теперь вас без помощи не оставлю. Вот придет пора сеять - и вспашу и засею. Чтоб у меня язык отсох, если брешу!

Женщина печально покачала головой.

– Ой, сколько на свете добрых! Да только не хватит вас на всех вдов, да калек, да убогих! А говорили - революция вам все даст!..

– Ну что мне делать?

– Если б я знала!..

– Простите, прошу!

Женщина долго молчала.

– Бог простит...
– вздохнула.
– Да и вы, человек добрый, простите меня!

– Так пойдемте вместе. Я сам понесу ваше рядно с житом до села. Как-никак, а фунтов десять будет.

Женщина не ответила, только всхлипнула. Брела поодаль, маленькая и настороженная, как диковатая девчушка.

– Сопии скажете?
– спросила исплаканным голосом.

– Нет.

– Так не говорите. А не то в пух разнесет. А я уж больше никогда, никогда не пойду. Пусть и погибну с детьми.

– И не ходите. Что-нибудь придумаем.

– И забудьте, что я вам тогда сказала. Чего только не скажешь с отчаяния.

Он не понял.

– А что?

– Мужчин я не принимаю.

– Да, да... А как вас звать?

– Да Василина ж. Одинец Василина. А моего убили. Он вместе с Ригором служил. А на детей что-нибудь будет, не скажете? А не то - хоть в петлю лезь...

– Да, верно, что-либо назначат. Нужно к Ригору...

– А я из-за горя своего даже не подумала.

– Я сам спрошу.

Когда подошли к селу, уже развиднелось. То ли от зеленоватого отсвета, то ли от усталости лицо Василины казалось серым, словно бы размытым. Степан поглядывал на нее сбоку, видел опущенные от переносицы к вискам темные брови, чуть вздернутый кончик носа, выпяченные губы. И еще на виске локон - большим кольцом. И серебряные сережки с затейливым черным узором были чуть ли не больше самих ушей. И тонкая высокая шея, от вида которой становилось почему-то щекотно. Не ребенок ли? Какая ж она мать троим детям? Только и отличали ее от девчушки-подростка широкие для ее фигурки бедра да чуть выпуклый живот.

– Вы идите сами, а я огородами, - потупилась женщина.

Пошла тропинкой между подсолнечниками и, пока Степан мог видеть ее, все оглядывалась, будто хотела сказать еще что-то.

Он знал, что это за слова могли быть.

– Иди, иди...
– шептал Степан.

И, приближаясь к своему (а к своему ли?) двору, нагнетал в себе злобу. Мысленно видел Софию с разморенным от сна сырым телом, которое, пожалуй, и боли никогда не ощущало. Никогда не жаждало ни сна, ни отдыха, не донимала его жара, не студил мороз. Тело, в котором он не видел сейчас ничего живого.