Чтение онлайн

Нет, не к ней он идет - к своей сестре. К исстрадавшейся младшей сестре.

Уже у самой хаты Василины встретилась ему какая-то женщина в широком белом кожухе - прижимала сложенными руками запахнутые полы к животу, пристально всматривалась в него.

– Что, узнали?
– спросил злобно.

– Да вроде нет... Добрый вечер...

– Бывайте здоровы!

Он уже был возле перелаза, а женщина все еще стояла поодаль, всматривалась.

– Смотри, смотри, чтоб тебе белый свет не видеть, так-перетак! довольно громко сказал он.

Женщина быстро направилась прочь. Через минуту ее фигура едва виднелась в вечерних сумерках.

Степан подошел к темному окну. Постучал. Сердце колотилось громко, тревожно, как у вора-новичка.

"Чего ты пришел сюда?"

"Да я и сам не знаю".

"Выгонят".

"Так тебе и надо!"

Спустя несколько минут, показавшихся ему целой вечностью, в сенях завозились, послышался голос:

– Кто это к ночи?

– Откройте.

Молчание.

– Откройте, говорю. Без умысла я.

Опять тишина.

Потом заскрежетал засов, дверь приоткрылась.

– Не стойте, Василина, на холоде. Идите в хату. Я сейчас.

Постояв еще немного, он нырнул в темноту, где пахло промерзлой капустой и мышами. Сбросил мешок в сенях, вошел в хату. Под ногами зашелестела солома.

– Добрый вечер вам.

Не ответили. Женщина искала в печурке спички. Медленно, затуманивая стекло, разгорался фитиль в пятилинейной лампе.

Степан стоял в ожидании. Наконец женщина обернулась, узнала. Удивленно заморгала. Она была такой же, какой он видел ее тогда на поле. Маленькая, худенькая, с небольшими округлыми руками, с широкими бедрами. То ли зевала, то ли вздыхала.

– Должно быть, спросите, чего пришел?

– Сами скажете.

С печи свесила голову мать - смотрела на Степана пристально, ревниво и враждебно.

– Садитесь, коли пришли, - вздохнула Василина. И не торопясь обмахнула скамью у стола.

– Я пришел...
– начал Степан. И подумал: "А зачем пришел?" Долго молчал. Вздохнув, продолжал: - Пришел, чтоб поговорить про пенсию.

Василина молча махнула рукой. Потом с равнодушной настороженностью:

– А я подумала - не за этим. Для чего ж ходят к солдаткам ночью?

– Так случилось. Ей-богу.

Женщина пожала плечами.

– Садитесь, говорю.
– Она зябко поежилась.
– У хозяев днем всегда заботы.

– Ой, забо-о-ота!
– сокрушенно протянул Степан. "Ну чего я пришел?.." - Вы думаете, как сытый, так и счастливый?
– поморщился он. И понял: не то сказал. "Голодный сытого не понимает..." - "У каждого своя судьба и свой мир широкий..." - произнес он из Шевченко.

Василина тоже села. Сжала колени, сложила руки на груди. Смотрела на него удивленно, враждебно, с какой-то опаской.

– Там я принес гречки немного... Смелете детям на блины... иль на кулагу...

– А за что ж эта гречка?

– Н-ну!

– Дурная!
– отозвалась старуха с печи.
– Как они уже дают, то бери. Пани какая!..
– Помолчала и добавила: - А там, может, и отработаешь Сопии.

– Я сам принес.

– Ну вот видите, - кивнула на него Василина, - это им нужно отрабатывать!

– Ну чего уж вы?.. Ну - чего? Я от чистого сердца.

– Вишь, - приподнялась на локте старуха.
– Они ж говорят!.. Помоги слезть, - обратилась она к дочери.

– Да лежите там!

– Ну, так я про пенсию... У Ригора вы были?

– Была, была!
– старуха с печи.
– Сказал, что бумага какая-то не такая. А может, и такая.

– А какая ж у вас бумага?

Василина неохотно поднялась и достала из-за иконы сверток в пожелтевшей газете. Положила перед ним на стол.

Были там детские метрики, какие-то квитанции. А вот и бумага со штампом - размытые буквы, сверху фиолетовая пятиконечная звезда.

– "Красноармеец Никифор Федотович Одинец... одна тысяча девятьсот двадцатого года... в районе Пинска... пропал без вести. Командир батальона... комиссар... начштаба..." - прочитал Степан.
– Ох, сколько ж нашего брата потопилось в тех болотах!
– вздохнул он.

Помолчали.

– А в уезд вы не ездили?

Василина махнула рукой.

– Ну, так я поеду. К самому военкому.

Василина пожала плечами. Потом понурилась, закрыла глаза ладонью. Степан понял - плачет.

– Ходил, воевал, голову сложил... а Прищепы всякие хазяйничают... а хозяева мне по ночам... гречку носят... А пропади оно все пропадом!
– она отняла ладонь от лица и снова прищуренно взглянула на Степана.
– Совецка власть... так для кого ж она?! Для одних только хозяев?!

– Н-ну! Я добьюсь правды!

– Бейтесь, бейтесь!..
– сказала Василина с легкой насмешкой, но уже без злости.

– Так я заберу бумагу?

– Как хотите.

Снова молчание.

– Хоть бы рубля три новыми...
– вздохнула старуха.

– Да на вашу семью - рублей семь...

– Ого! Если б семь, так месяцев за пять и корову купили б!

– Верно. За тридцать пять - сорок и купите. Еще и хорошую. А если телку, то и за двадцать.

– Ну, дай вам бог здоровья!

– Надо получше все разузнать...
– осторожно сказал Степан. Помолчав, вдруг обратился к Василине: - Вот вы спросили б, зачем я пришел... И сам не знаю... Оттого, видать, что тяжко мне. Оттого, может, что вы только беду знаете... вот и поняли б...

– Чужую беду рукой разведу, а свою...
– это снова старуха с печи. А мысль о гречке не оставляла ее.
– Василина, а пересыпь-ка из ихнего мешка, не то Сопия им такую взбучку устроит!..

Степану стало не по себе.

– А-а!.. Что ж я - не хозяин?..

Нахмурив брови, Василина взяла со стола каганец и вышла в сени. Через несколько минут вернулась, подала Степану скатанный мешок. Пробормотала:

– Спасибо. Только не носите больше.

– Ну, я еще приду. Тяжко мне, тоска!..

– Богу молитесь.

– Бог тут не поможет.

Женщина зажмурилась, ушла в себя.

– Вот так бы сидел и сидел!..
– сказал Степан, поднимаясь.

Подошел к Василине, протянул руку. Брови ее изломились. Вдруг всхлипнула - один только раз!
– тяжело вздохнула и протянула ему ладошку дощечкой. Рука у нее была горячая, сухая и шершавая.